Талант к бродяжничеству и попрошайничеству у многих заложен с детства...
Александр Анисимов
Сразу же оговорюсь. В этом эссе речь в основном пойдет о профессиональных
нищих, то есть о тех, кто стал таковым не волею жестокой судьбы, а, так
сказать, по призванию. Между прочим, в современной Украине нищих профи в
процентном отношении гораздо больше, нежели нищих, которых горькая доля
выбросила на помойку. В СССР нищих, точнее, по терминологии тех лет, -
бродяг, также было предостаточно. Чтобы своим видом и деятельностью они не
портили внешний вид наших городов, особенно тех, куда был разрешен въезд
иностранцам, их вылавливали и препровождали в приемники-распределители,
принудительно заставляли работать на стройках народного хозяйства,
подкармливали, подлечивали и даже платили деньги... Советская власть тем
самым боролась и с преступностью, ведь не секрет, что бомжи способны и на
кражи, и на разбой.
В дореволюционные времена нищих также было много. Их разнузданное, доходящее
до откровенного вымогательства поведение бросалось в глаза прежде всего в
больших городах: Москве, Петербурге и Киеве. Михаил Пыляев, историк,
вспоминал, что, скажем, в середине XVIII столетия ежеутренне в петербургском
Гостином дворе "проходили целые бесконечные вереницы нищих; шли бабы с
грудными младенцами и поленами вместо последних; шел благородный человек,
поклонник алкоголя, в фуражке с кокардой, рассказывая публике мнимую историю
своих бедствий; шел также пропойца-мастеровой, сбирали чухонки на свадьбу,
гуляя попарно со словами: "помогай невесте"; возили на розвальнях пустые
гробы или крышку от гроба старухи, собирая на похороны умершему; шли
фонарщики, собирая на разбитое стекло в фонаре. Ходил и нижний полицейский
чин с кренделем в платке, поздравляя гостинодворцев со своим
тезоименитством. Бродил здесь и нищенствующий поэт Петр Татаринов с
акростихом на листке бумаги, из заглавных букв которого выходило:
"Татаринову на сапоги". Проходил и артист со скрипкой, наигрывая концерт
Берио или полонез Огинского... Брели, особенно перед праздниками, разные
калеки, слепцы, уроды, юродивые, блаженные, странники и странницы...
В числе разных пустосвяток, обращала на себя внимание толстая баба, лет
сорока, называвшая себя "голубицей оливаной". Носила эта голубица черный
подрясник с широким ременным поясом; на голове у нее была иерейская скуфья,
из-под которой торчали распущенные длинные волосы; в руках у нее был пучок
восковых свечей и большая трость, которую она называла "жезлом
иерусалимским". На шее у нее были надеты четки с большим крестом и образ,
вырезанный на перламутре. Народ и извозчики звали ее "Макарьевной" и
"вдовицей Ольгой". Говорила она иносказательно и все больше текстами; на
купеческих свадьбах и поминках она играла первую роль и садилась за стол с
духовенством. Занималась она также лечением, оттирая купчих разным снадобьем
в бане. Круг действий "Макарьевны" не ограничивался одним Петербургом. Она
годами живала в Москве, затем посещала Нижегородскую ярмарку, Киев и другие
города. По рассказам, она выдала свою дочь за квартального надзирателя, дав
в приданое тысяч двадцать. Подчас "Макарьевна" жила очень весело, любила под
вечерок кататься на лихачах, выбирая такого, который помоложе и подюжее".
Интересно, что еще при Петре Великом в крупных российских городах было
строжайше запрещено нищим шататься по улицам и просить милостыню, "понеже в
таковых многие за леностями и молодые, которые в работы и наймы не
употребляются, милостыни просят, от которых ничего доброго, кроме воровства
показать не можно". Между прочим, с подававших милостыню взыскивался штраф в
5 рублей, потому что желающие помогать бедным обязывались делать
пожертвования на богоугодные заведения. Однажды, в ранней юности, меня
поразило следующее зрелище: из огромного автобуса, припарковавшегося на
улице Заньковецкой (в центре Киева), средь бела дня стали выходить цыганки,
на ходу обматывая березовые поленья платками, делая из них "грудных детей".
Тогда я еще не мог догадаться, что такой способ одурачивания населения
насчитывает не одну сотню лет.
Правда, в былые времена были среди нищих и не шибко буйные, не нахальные и
не наглые. Такие соглашались на любую поденную работу, искали пропитание
попрошайничеством, да и только. Крупные монастыри, в силу доктрины
братолюбия, терпели на своей территории этот слой общества, разрешали
просить милостыню, изредка устраивая для бродяг и специальные трапезы.
Следует отметить, что монахи четко отличали нищих от богомольцев, посещающих
святые места, хотя внешний вид последних не всегда был образцовым, ведь
пройти проходилось порой тысячи верст пешком, и одежда их приходила в
негодность. Киево-Печерская лавра - ярчайший образец благотворительной
деятельности, - устраивая трапезы для паломников, бродяг к столу не
допускала. Они вынуждены были довольствоваться только тем, что оставалось от
совместной трапезы истинно верующих сограждан. На территории этой обители
нищие, впрочем, чувствовали себя вольготно. Им разрешалось находиться в
крытой галерее, ведущей к Дальним пещерам, выпрашивать подаяние,
расположившись непосредственно вдоль крепостной стены обители. В большинстве
своем лаврские нищие были слепыми и увечными (без рук, без ног, с телами,
покрытыми язвами и т. п.). Богомольцы, считавшие своим долгом помочь
несчастным, сами люди небогатые, делились с ними просфорами, мелкой монетой.
Лаврские нищие входили в специальную артель со строгой иерархией,
подчинялись старшим, отдавали им часть вырученного. Именно "командиры" в
основном наживались за счет этих бродяг. История сохранила немало примеров,
когда "ватажки" строили на вырученные средства большие дома, сколачивали
многотысячные состояния. При этом такие "нищие", чтобы не выделяться, а
также по долгу профессиональной деятельности одевались в лохмотья, питались
грубой пищей, чтобы "быть в форме". Известны случаи, когда после смерти того
или иного бродяги в его доме находили тайники, в которых было спрятано по
нескольку десятков тысяч рублей!
Передвигаясь по современному Киеву, не перестаешь удивляться количеству
нищенствующей братии, в том числе профессиональной, с ее четкой иерархией.
Число "жебраків" составляет не одну тысячу. Наши местные клошары, конечно
же, не чета парижским (видел я одну дамочку, выпрашивающую денежку на
Монмартре. Чтобы так одеваться, нужно иметь очень приличный доход).
Попустительство нынешних властей, нежелание решать проблему, конечно же,
делает свое. В лучшем случае нищих убирают с центральных улиц лишь на время
"загальнодержавних свят" или в связи с прибытием какой-нибудь высокой
делегации. Потенциальную угрозу представляют бродяги, болеющие различными
серьезными, и главное, заразными заболеваниями: от туберкулеза до сифилиса.
До революции на средства города и благотворительные взносы крупных
предпринимателей строились богадельни. Государство таким образом пыталось
решить проблему борьбы с бродягами, наводнившими крупные города. В Киеве, в
частности, работой на ниве общественного призрения прославились семейства
Терещенко, Галаганов, Дегтеревых... Вся Россия, например, знала о
Сулимовских богоугодных заведениях. В них содержались престарелые бездомные
и сироты. Эти заведения находились под патронатом жен киевских
генерал-губернаторов. Городские власти, купцы и промышленники в первую
очередь устраивали судьбы людей, впавших в крайнюю нужду в силу
обстоятельств, то есть ставших таковыми по нужде, а не по призванию. Они
четко отличали профессионалов от действительно обездоленных. Первые, правда,
могли рассчитывать на какую-нибудь копеечную ночлежку и кусок хлеба. Эта
категория, впрочем, отличалась нежеланием честно работать и обладала большой
мобильностью, находила места для проживания самостоятельно, преимущественно
в заброшенных домах, которые постепенно сносили по указанию полиции. В
теплую пору года бродяги устраивали шалаши на побережье Днепра, ютились в
землянках, коих огромное количество было обустроено в многочисленных
киевских ярах. В сезоны дождей бродяги занимали возвышенности, хотя делали
это неохотно, не любили быть "на виду". Оно и понятно. Были времена, когда
за бродяжничество можно было угодить в работный дом, в котором, как правило,
принудительно заставляли работать (в обмен за проживание, одежду и питание)
бывших воров и хулиганов. Горожане жаловались на то, что профессиональные
нищие, состоявшие из описанной выше категории населения, объединившись в
"бродяжную гильдию", не подчиняются городским властям, не желают честно
трудиться, выясняя отношения внутри клана, устраивают потасовки с разбоем и
поножовщиной, не брезгуют кражами. Полиция, конечно же, пыталась навести
хоть какой-то порядок. Киевская управа благочиния, приказ общественного
призрения и прочие службы городского порядка и надзора следили за паспортным
режимом киевлян и гостей, однако почти всегда бродяги жили по подложным
паспортам. Это не составляло труда, ибо в дореволюционные времена в "виды на
жительство" не вклеивались фотографии. Бродяге требовалось лишь выучить
письменное содержание документа, украденного у кого-нибудь в толпе.
Существовала категория бродяг-доносчиков. Это были нищие, которые
зарабатывали на жизнь тем, что сотрудничали с полицией. Последняя в обмен на
необходимую ей информацию разрешала таким бродягам заниматься в свободное
время своей "профессиональной" деятельностью. Город, особенно после того,
как в последней четверти XIX века обзавелся железной дорогой, стал ощущать
огромный наплыв бродяг практически со всей страны. Встречались среди них и
беглые каторжники, большой процент составляли дети. Очень часто бродяги
похищали детей, воспитывали их по своим правилам и с их помощью срывали
неплохие барыши, пользуясь сердобольностью киевлян, их извечно толерантным
отношением к калекам, детям-сиротам и просто убогим. Не последнюю роль в
этом играл особый христианский статус "Матери городов русских", наличие
огромного количества монастырей, церквей и подворий, которые, как уже
отмечалось выше, проповедуя братолюбие, занимались благотворительностью по
велению души и сердца. Не следует забывать и о том, что щедрые, порой
миллионные суммы завещали городу и жертвовали при жизни киевские купцы и
промышленники, частенько даже анонимно. Казалось бы: чего это им,
респектабельным богачам, редко прогуливавшимся пешком и еще реже
сталкивавшимся с городским дном, тратить такие огромные суммы на призрение
опустившихся людей? Видимо, все дело в том, что были они людьми верующими,
сколотили свой капитал в большинстве случаев честным путем, приумножили
деяния своих отцов, заботились не только о собственном благополучии,
осознавая, что "тот свет" уравняет имущественный ценз всех без исключения.
После установления советской власти ситуация претерпела кардинальные
изменения. Молодое люмпенизированное государство посчитало своим долгом
бороться с детской беспризорностью, иногда весьма варварским способом.
Создавались детские трудовые коммунны, в которых наспех обутые и кое-как
одетые, полуголодные подростки постигали пролетарскую грамоту, осваивали
профессии летчиков, танкистов, железнодорожников, словом, тех, кто мог в
любую минуть надеть форму и вступить в смертный бой ради победы мировой
революции. Бродяг среднего и старшего поколений бросили на произвол судьбы,
полностью отказавшись от патроната над ними, выслав на 101-й километр,
подальше от столиц, губернских, а впоследствии областных центров, запретив
им появляться в этих населенных пунктах под страхом смертной казни. Именно
эта категория населения, оказавшись у разбитого корыта, всерьез нарушила
относительно спокойный ритм жизни в провинции. Особенно пострадали от такой
политики южные губернии страны и Крым. Там было тепло и не голодно, можно
было филонить, устраиваясь на работу. По правилам первых лет советской
власти, принятый на работу немедленно получал продовольственный паек и
"подъемное" денежное довольствие. Рабочих рук не хватало. На первых порах
принимали любого, почти не удосуживаясь узнавать, а "чем занимался товарищ
до 1917 года". Это приводило к печальным последствиям. Подобно детям
лейтенанта Шмидта, мигрирующие бродяги, подбирая по пути все, что плохо
лежит, постигали преимущества новой власти, которая волей-неволей поощряла
подобную деятельность. Так продолжалось до середины 30-х годов ушедшего
века. Когда на конституционном уровне было решено, что, дескать, "кто не
работает, тот не ест", бродяги были попросту физически уничтожены, частью
завербованы в трудовые, а по сути концентрационные лагеря. Так что строили
всякие там беломорканалы и днепрогэсы не только зеки. Большевики таки
"сделали сказку былью", превратив всю страну в единую строительную площадку
с использованием дармового рабского труда всего населения поголовно. Хорошо
это или плохо? С точки зрения демократических завоеваний - не очень хорошо.
С точки зрения приобщения бродяг к труду - великолепно. Правда, маленькая
неувязочка получается: цели - благие, средства - унизительные. В 1939 году
Москва торжественно объявила о построении основной экономической и
политической базы социализма, укреплении материальной базы населения, полной
ликвидации безработицы, неграмотности и бедности. "Эра милосердия"
закончилась, так и не успев начаться. Но это уже совсем другая история.
Источник: Интересный Киев.
