Мы смазали скрипевший капот, приспособили к нему несколько небольших
резиновых прокладок, залили в радиатор горячей воды, чтобы мотор
сразу же запускался, и опрыскали машину снизу керосином из пульверизатора –
там тоже появился блеск. После всего Готтфрид Ленц воздел руки к небу:
– Гряди же, благословенный покупатель! Гряди, о любезный обладатель
бумажника! Мы ждем тебя, как жених невесту.
Но невеста заставляла себя ждать. И поэтому мы вкатили на канаву боевую
колесницу булочника и стали снимать переднюю ось. Несколько часов мы работали
мирно, почти не разговаривая. Потом я услышал, что Юпп у бензиновой колонки
стал громко насвистывать песню: "Чу! кто там входит со двора!.."
Я выбрался из канавы и поглядел в окно. Невысокий коренастый человек бродил
вокруг кадиллака. У него была внешность солидного буржуа.
– Взгляни-ка, Готтфрид, – прошептал я. – Неужели это невеста?
– Несомненно, – сразу откликнулся Ленц. – Достаточно взглянуть на его лицо.
Он никого еще не видел, и уже недоверчив. В атаку, марш! Я остаюсь в резерве.
Приду на выручку, если сам не справишься. Помни о моих приемах.
– Ладно.
Я вышел во двор.
Человек встретил меня взглядом умных черных глаз. Я представился:
– Локамп.
– Блюменталь.
Представиться – это был первый прием Готтфрида. Он утверждал, что тем
самым сразу же создается более интимная атмосфера. Его второй прием заключался
в чрезвычайной сдержанности в начале разговора, – сперва выслушать покупателя,
с тем чтобы включиться там, где всего удобнее.
– Вы пришли по поводу кадиллака, господин Блюменталь? – спросил я.
Блюменталь кивнул.
– Вот он! – сказал я, указывая на машину.
– Вижу, – ответил Блюменталь.
Я быстро оглядел его. "Держись, – подумал я, – это коварная бестия".
Мы прошли через двор. Я открыл дверцу и запустил мотор. Потом я помолчал,
предоставляя Блюменталю время для осмотра. Он уж, конечно, найдет что-нибудь,
чтобы покритиковать, тут-то я и включусь.
Но Блюменталь ничего не осматривал. Он и не критиковал. Он тоже молчал и
стоял, как идол. Мне больше ничего не оставалось делать, и я пустился наугад.
Начал я с того, что медленно и обстоятельно стал описывать кадиллак, как
мать своего ребенка, и пытался при этом выяснить, разбирается ли мой слушатель
в машинах. Если он знаток, то нужно подробнее распространяться о моторе и
шасси, если ничего не смыслит, – упирать на удобства и финтифлюшки.
Но он всё еще ничем не обнаруживал себя. Он только слушал. А я продолжал
говорить и уже сам казался себе чем-то вроде воздушного шара.
– Вам нужна машина, собственно, какого назначения? Для города или для
дальних поездок? – спросил я наконец, чтоб хоть в этом найти точку опоры.
– Как придется, – заявил Блюменталь.
– Ах, вот как! Вы сами будете водить, или у вас шофёр?
– По обстоятельствам.
"По обстоятельствам"! Этот субъект отвечал, как попугай. Он, видно,
принадлежал к братству монахов-молчальников.
Чтобы как-то его оживить, я попытался побудить его самого испробовать
что-нибудь. Обычно это делает покупателей более общительными.
Я опасался, что он попросту заснет у меня на глазах.
– Верх открывается и поднимается исключительно легко для такой большой
машины, – сказал я. – Вот попробуйте сами поднять. Вы управитесь одной рукой.
Но Блюменталь нашел, что в этом нет необходимости. Он видит и так. Я с
треском захлопывал дверцы, тряс ручки:
– Вот видите, ничего не разболтано. Всё закреплено надежно. Испытайте
сами...
Блюменталь ничего не проверял. Для него всё было само собой разумеющимся.
Чертовски твердый орешек.
Я показал ему боковые стёкла:
– Поднимаются и опускаются с поразительной легкостью. Можно закрепить на
любом уровне. Он даже не пошевелился.
– К тому же, небьющееся стекло, – добавил я, уже начиная отчаиваться. – Это
неоценимое преимущество! Вот у нас в мастерской сейчас ремонтируется форд...
– Я рассказал, как погибла жена булочника, и даже приукрасил немного эту
историю, погубив вместе с матерью еще и ребенка.
Но душа у Блюменталя была словно несгораемый шкаф.
– Небьющееся стекло теперь во всех машинах, – прервал он меня. – В этом
ничего особенного нет.
– Ни в одной машине серийного производства нет небьющегося стекла, –
возразил я с ласковой решительностью. – В лучшем случае это только ветровые
стёкла в некоторых моделях. Но никоим образом не боковые.
Я нажал на клаксон и перешел к описанию комфортабельного внутреннего
устройства – багажника, сидений, кармана, приборного щитка; я не упустил ни
одной подробности, включил даже зажигалку, чтобы иметь повод предложить
сигарету и попытаться хоть таким образом немного смягчить его, но он отклонил
и это.
– Спасибо, не курю, – сказал он и посмотрел на меня с выражением такой
скуки, что я внезапно ощутил страшное подозрение – может быть, он вовсе и не к
нам направлялся, а забрел сюда случайно; может быть, он собирался покупать
машину для метания петель или радиоприемник и здесь торчал сейчас просто от
нерешительности, переминаясь на месте, прежде чем двинуться дальше.
– Давайте сделаем пробную поездку, господин Блюменталь, – предложил я
наконец, уже основательно измочаленный.
– Пробную поездку? – переспросил он так, словно я предложил ему искупаться.
– Ну да, проедем. Вы же должны сами убедиться, на что способна машина. Она
просто стелется по дороге, идет, как по рельсам. И мотор тянет так, словно
этот тяжеленный кузов легче пушинки.
– Эти уж мне пробные катания! – он пренебрежительно отмахнулся. – Пробные
катания ничего не показывают. Недостатки машины обнаруживаются только потом.
"Еще бы, дьявол ты чугунный, – думал я обозленно, – что ж ты хочешь, чтобы
я тебя носом тыкал в недостатки?"
– Нет так нет, – сказал я и простился с последней надеждой. Этот субъект
явно не собирался покупать.
Но тут он внезапно обернулся, посмотрел мне прямо в глаза и спросил тихо,
резко и очень быстро:
– Сколько стоит машина?
– Семь тысяч марок, – ответил я, не сморгнув, словно из пистолета
выстрелил. Я знал твердо: ему не должно ни на мгновенье показаться, будто я
размышляю. Каждая секунда промедления могла бы обойтись в тысячу марок,
которую он выторговал бы. – Семь тысяч марок, нетто, – повторил я уверенно и
подумал: "Если ты сейчас предложишь пять, то получишь машину".
Но Блюменталь не предлагал ничего. Он только коротко фыркнул:
– Слишком дорого.
– Разумеется, – сказал я, считая, что теперь уже действительно не на что
надеяться.
– Почему "разумеется"? – спросил Блюменталь неожиданно почти нормальным
человеческим тоном.
– Господин Блюменталь, – сказал я, – а вы встречали в наше время
когонибудь, кто по-иному откликнулся бы, когда ему называют цену? Он
внимательно посмотрел на меня. Потом на его лице мелькнуло что-то вроде
улыбки:
– Это правильно. Но машина всё-таки слишком дорога.
Я не верил своим ушам. Вот он, наконец-то, настоящий тон! Тон
заинтересованного покупателя! Или, может быть, это опять какой-то новый
дьявольский прием?
В это время в ворота вошел весьма элегантный франт. Он достал из кармана
газету, заглянул туда, посмотрел на номер дома и направился ко мне:
– Здесь продают кадиллак?
Я кивнул и, не находя слов, уставился на желтую бамбуковую трость и кожаные
перчатки франта.
– Не могу ли я посмотреть? – продолжал он с неподвижным лицом.
– Машина находится здесь, – сказал я. – Но будьте любезны подождать
немного, я сейчас занят. Пройдите пока, пожалуйста, в помещение.
Франт некоторое время прислушивался к работе мотора, сперва с критическим,
а затем с удовлетворенным выражением лица; потом он позволил мне проводить его
в мастерскую.
– Идиот! – зарычал я на него и поспешил вернуться к Блюменталю.
– Если вы хоть разок проедетесь на машине, вы поиному отнесетесь к цене, –
сказал я. – Вы можете испытывать ее сколько угодно. Если позволите, если вам
так удобнее, то я вечером могу заехать за вами, чтобы совершить пробную
поездку.
Но мимолетное колебание уже прошло. Блюменталь снова превратился в
гранитный памятник.
– Ладно уж, – сказал он. – Мне пора уходить. Если я захочу прокатиться для
пробы, я вам позвоню.
Я видел, что больше ничего не поделаешь. Этого человека нельзя было пронять
словами.
– Хорошо, – сказал я. – Но не дадите ли вы мне свой телефон, чтобы я мог
известить вас, если еще кто-нибудь будет интересоваться машиной?
Блюменталь как-то странно посмотрел на меня:
– Тот, кто только интересуется, еще не покупатель. Он вытащил большой
портсигар и протянул мне. Оказалось, что он всё-таки курит. И, к тому же,
сигары "Коронас", значит загребает деньги возами. Но теперь мне уже всё было
безразлично. Я взял сигару. Он приветливо пожал мне руку и ушел. Глядя вслед,
я проклинал его безмолвно, но основательно. Потом вернулся в мастерскую.
– Ну как? – встретил меня франт – он же Готтфрид Ленц. – Как у меня
получилось? Вижу, что ты мучишься, вот и решил помочь. Благо Отто переоделся
здесь, перед тем как пойти в финансовое управление. Я увидел, что там висит
его хороший костюм, мигом напялил его, выскочил в окно и вошел в ворота как
солидный покупатель. Здорово проделано, не правда ли?
– По-идиотски проделано, – возразил я. – Он же хитрее, чем мы оба, вместе
взятые! Погляди на эту сигару. Полторы марки штука. Ты спугнул миллиардера!
Готтфрид взял у меня сигару, понюхал и закурил:
– Я спугнул жулика, вот кого. Миллиардеры не курят таких сигар. Они
покупают те, что полпфеннига штука.
– Чепуха, – ответил я. – Жулик не назовет себя Блюменталем. Жулик
представится графом Блюменау или вроде этого.
– Он вернется, – сказал Ленн, как всегда преисполненный надежд, и выдохнул
сигарный дым мне в лицо.
– Он уже не вернется, – возразил я убежденно. – Однако где это ты раздобыл
бамбуковую палку и перчатки?
– Взял в долг. В магазине Бенн и компания, напротив нас. Там у меня
знакомая продавщица. А трость я, пожалуй, оставлю. Она мне нравится. – И,
довольный собою, он стал размахивать толстой палкой.
– Готтфрид, – сказал я. – Ты здесь погибаешь впустую. Знаешь что? Иди в
варьете, на эстраду. Там тебе место.
...
Два дня спустя Кестер, запыхавшись, выскочил из мастерской:
– Робби, звонил твой Блюменталь. В одиннадцать ты должен подъехать к нему
на кадиллаке. Он хочет совершить пробную поездку. Если бы только это дело
выгорело!
– А что я вам говорил? – раздался голос Ленца из смотровой канавы, над
которой стоял форд. – Я сказал, что он появится снова. Всегда слушайте Готтфрида!
– Да заткнись ты, ведь ситуация серьезная! – крикнул я ему. – Отто, сколько
я могу ему уступить?
– Крайняя уступка – две тысячи. Самая крайняя – две тысячи двести. Если
нельзя будет никак иначе – две тысячи пятьсот. Если ты увидишь, что перед
тобой сумасшедший, – две шестьсот. Но тогда скажи, что мы будем проклинать его
веки вечные.
– Ладно.
Мы надраили машину до немыслимого блеска. Я сел за руль. Кестер положил мне
руку на плечо:
– Робби, помни: ты был солдатом и не раз бывал в переделках. Защищай честь
нашей мастерской до последней капли крови. Умри, но не снимай руки с бумажника
Блюменталя.
– Будет сделано, – улыбнулся я.
Ленц вытащил какую-то медаль из кармана?
– Потрогай мой амулет, Робби!
– Пожалуйста.
Я потрогал медаль.
Готтфрид произнес заклинание:
– Абракадабра, великий Шива, благослови этого трусишку, надели его силой и
отвагой! Или лучше вот что – возьми-ка амулет с собой! А теперь сплюнь три
раза.
– Всё в порядке, – сказал я, плюнул ему под ноги и поехал. Юпп возбужденно
отсалютовал мне бензиновым шлангом.
По дороге я купил несколько пучков гвоздики и искусно, как мне показалось,
расставил их в хрустальные вазочки на стенках кузова. Это было рассчитано на
фрау Блюменталь.
К сожалению, Блюменталь принял меня в конторе, а не на квартире. Мне
пришлось подождать четверть часа. "Знаю я эти штучки, дорогой мой, – подумал
я. – Этим ты меня не смягчишь". В приемной я разговорился с хорошенькой
стенографисткой и, подкупив ее гвоздикой из своей петлицы, стал выведывать
подробности о фирме ее патрона. Трикотажное производство, хороший сбыт, в
конторе девять человек, сильнейшая конкуренция со стороны фирмы "Майер и сын",
сын Майера разъезжает в двухместном красном эссексе – вот что успел я узнать,
пока Блюменталь распорядился позвать меня.
Он сразу же попробовал взять меня на пушку.
– Молодой человек, – сказал он. – У меня мало времени. Цена, которую вы мне
недавно назвали, – ваша несбыточная мечта. Итак, положа руку на сердце,
сколько стоит машина?
– Семь тысяч, – ответил я. Он резко отвернулся:
– Тогда ничего не выйдет.
– Господин Блюменталь, – сказал я, – взгляните на машину еще раз...
– Незачем, – прервал он меня. – Ведь недавно я ее подробно осмотрел...
– Можно видеть и видеть, – заметил я. – Вам надо посмотреть детали.
Первоклассная лакировка, выполнена фирмой "Фоль и Рурбек", себестоимость
двести пятьдесяч марок. Новый комплект резины, цена по каталогу шестьсот
марок. Вот вам уже восемьсот пятьдесят. Обивка сидений, тончайший корд...
Он сделал отрицательный жест. Я начал сызнова. Я предложил ему осмотреть
роскошный набор инструментов, великолепный кожаный верх, хромированный
радиатор, ультрасовременные бамперы – шестьдесят марок пара; как ребенка к
матери, меня тянуло назад к кадиллаку, и я пытался уговорить Блюменталя выйти
со мной к машине. Я знал, что, стоя на земле, я, подобно Антею, почувствую
прилив новых сил. Когда показываешь товар лицом, абстрактный ужас перед ценой
заметно уменьшается.
Но Блюменталь хорошо чувствовал свою силу за письменным столом. Он снял
очки и только тогда взялся за меня по-настоящему. Мы боролись, как тигр с
удавом. Удавом был Блюменталь. Я и оглянуться не успел, как он выторговал
полторы тысячи марок в свою пользу.
У меня затряслись поджилки. Я сунул руку в карман и крепко сжал амулет
Готтфрида.
– Господин Блюменталь, – сказал я, заметно выдохшись, – уже час дня, вам,
конечно, пора обедать! – Любой ценой я хотел выбраться из этой комнаты, в
которой цены таяли, как снег.
– Я обедаю только в два часа, – холодно ответил Блюменталь. – Но знаете
что? Мы могли бы совершить сейчас пробную поездку.
Я облегченно вздохнул.
– Потом продолжим разговор, – добавил он.
У меня снова сперло дыхание.
Мы поехали к нему домой. К моему изумлению, оказавшись в машине, он вдруг
совершенно преобразился и добродушно рассказал мне старинный анекдот о кайзере
Франце-Иосифе. Я ответил ему анекдотом о трамвайном кондукторе; тогда он
рассказал мне о заблудившемся саксонце, а я ему про шотландскую любовную
пару... Только у подъезда его дома мы снова стали серьезными. Он попросил
меня подождать и отправился за женой.
– Мой дорогой толстый кадиллак, – сказал я и похлопал машину по радиатору.
– За всеми этими анекдотами, бесспорно, кроется какая-то новая дьявольская
затея. Но не волнуйся, мы пристроим тебя под крышей его гаража. Он купит тебя:
уж коли еврей возвращается обратно, то он покупает. Когда возвращается
христианин, он еще долго не покупает. Он требует с полдюжины пробных поездок,
чтобы экономить на такси, и после всего вдруг вспоминает, что вместо машины
ему нужно приобрести оборудование для кухни. Нет, нет, евреи хороши, они
знают, чего хотят. Но клянусь тебе, мой дорогой толстяк: если я уступлю этому
потомку строптивого Иуды Маккавея еще хоть одну сотню марок, я в жизни не
притронусь больше к водке.
Появилась фрау Блюменталь. Я вспомнил все наставления Ленца и мгновенно
превратился из воина в кавалера. Заметив это, Блюменталь гнусно усмехнулся.
Это был железный человек, ему бы торговать не трикотажем, а паровозами.
Я позаботился о том, чтобы его жена села рядом со мной, а он – на заднее
сиденье.
– Куда разрешите вас повезти, сударыня? – спросил я сладчайшим голосом.
– Куда хотите, – ответила она с материнской улыбкой.
Я начал болтать. Какое блаженство беседовать с таким простодушным
человеком. Я говорил тихо, Блюменталь мог слышать только обрывки фраз. Так я
чувствовал себя свободнее. Но всё-таки он сидел за моей спиной, и это само по
себе было достаточно неприятно. Мы остановились. Я вышел из машины и
посмотрел своему противнику в глаза:
– Господин Блюменталь, вы должны согласиться, что машина идет идеально.
– Пусть идеально, а толку что, молодой человек? – возразил он мне с
непонятной приветливостью. – Ведь налоги съедают всё. Налог на эту машину
слишком высок. Это я вам говорю.
– Господин Блюменталь, – сказал я, стремясь не сбиться с тона, – вы деловой
человек, с вами я могу говорить откровенно. Это не налог, а издержки. Скажите
сами, что нужно сегодня для ведения дела? Вы это знаете: не капитал, как
прежде, но кредит. Вот что нужно! А как добиться кредита? Надо уметь показать
себя. кадиллак – солидная и быстроходная машина, уютная, но не старомодная.
Выражение здравого буржуазного начала, Живая реклама для фирмы.
Развеселившись, Блюменталь обратился к жене:
– У него еврейская голова, а?.. Молодой человек, – сказал он затем, – в
наши дни лучший признак солидности – потрепанный костюм и поездки в автобусе,
вот это реклама! Если бы у нас с вами были деньги, которые еще не уплачены за
все эти элегантные машины, мчащиеся мимо нас, мы могли бы с легким сердцем
уйти на покой. Это я вам говорю. Доверительно.
Я недоверчиво посмотрел на него. Почему он вдруг стал таким любезным? Может
быть, присутствие жены умеряет его боевой пыл? Я решил выпустить главный
заряд:
– Ведь такой кадиллак не чета какому-нибудь эссексу, не так ли, сударыня?
Младший совладелец фирмы "Майер и сын", например, разъезжает в эссексе, а мне
и даром не нужен этот ярко-красный драндулет, режущий глаза.
Блюменталь фыркнул, и я быстро добавил:
– Между прочим, сударыня, цвет обивки очень вам к лицу – приглушенный синий
кобальт для блондинки...
Вдруг лицо Блюменталя расплылось в широкой улыбке. Смеялся целый лес
обезьян.
– "Майер и сын" – здорово! Вот это здорово! – стонал он. – И вдобавок еще
эта болтовня насчет кобальта и блондинки...
Я взглянул на него, не веря своим глазам: он смеялся от души! Не теряя ни
секунды, я ударил по той же струне: – Господин Блюменталь, позвольте мне
кое-что уточнить. Для женщины это не болтовня. Это комплименты, которые в наше
жалкое время, к сожалению, слышатся всё реже. Женщина – это вам не
металлическая мебель; она – цветок. Она не хочет деловитости. Ей нужны
солнечные, милые слова. Лучше говорить ей каждый день что-нибудь приятное, чем
всю жизнь с угрюмым остервенением работать на нее. Это я вам говорю. Тоже
доверительно. И, кстати, я не делал никаких комплиментов, а лишь напомнил один
из элементарных законов физики: синий цвет идет блондинкам.
– Хорошо рычишь, лев, – сказал Блюменталь. – Послушайте, господин Локамп! Я
знаю, что могу запросто выторговать еще тысячу марок...
Я сделал шаг назад, "Коварный сатана, – подумал я, – вот удар, которого я
ждал". Я уже представлял себе, что буду продолжать жизнь трезвенником, в
посмотрел на фрау Блюменталь глазами истерзанного ягнёнка.
– Но отец... – сказала она.
– Оставь, мать, – ответил он. – Итак, я мог бы... Но я этого не сделаю.
Мне, как деловому человеку, было просто забавно посмотреть, как вы работаете.
Пожалуй, еще слишком много фантазии, но всё же... Насчет "Майера и сына"
получилось недурно. Ваша мать – еврейка?
– Нет.
– Вы работали в магазине готового платья?
– Да.
– Вот видите, отсюда и стиль. В какой отрасли?
– В душевной, – сказал я. – Я должен был стать школьным учителем.
– Господин Локамп, – сказал Блюменталь, – почет вам и уважение! Если
окажетесь без работы, позвоните мне.
Он выписал чек и дал его мне, Я не верил глазам своим! Задаток! Чудо.
– Господин Блюментапь, – сказал я подавленно, – позвольте мне бесплатно
приложить к машине две хрустальные пепельницы и первоклассный резиновый
коврик.
– Ладно, – согласился он, – вот и старому Блюментапю достался подарок.
Затем он пригласил меня на следующий день к ужину. Фрау Блмшенталь
по-матерински улыбнулась мне.
– Будет фаршированная щука, – сказала она мягко. – Это деликатес, – заявил я. – Тогда
я завтра же пригоню вам машину.
