Уроки фавора от Валентина Пикуля

Мы, Деревицкие, семья читающая. Родные хорошо знают мою работу, и то дочь, то жена находят в книгах что-то такое, что оказывается уместным для моих семинаров и тренингов. Сегодня мы с вами рассмотрим фрагменты, найденные у Пикуля Люсей, - так зовут мою последнюю и любимую жену.

Мы не будем пытаться увязать эпизоды друг с другом, а попробуем просто получить удовольствие от уроков, которые может извлечь из фрагментов занимающийся самообразованием коммерсант, продавец, переговорщик... Каждый из приведенных ниже фрагментов достоин быть включенным в хрестоматию переговоров и продаж! Не спешите бегло пролистать этот текст, поработайте с ним более обстоятельно!

Над унылыми дюнами Померании задували протяжные ветры; была запоздалая весна 1729 года, когда в доме благочестивого принца Христиана Ангальт-Цербстского и его не менее благочестивой супруги Иоганны Елизаветы в тихую лунную ночь родилась здоровая девочка, которую в честь ее трех теток нарекли по лютеранскому обычаю тройным именем - София Августа Фредерика. Родители стали называть ее кратко - Фике!" (здесь и далее - цитаты по В. Пикуль, "Фаворит", Роман-хроника времен Екатерины II в двух книгах, OCR Палек, 1998 г.).

Ей только предстояло превратиться в императрицу Екатерину II. Но уже очень скоро девочка умела многое. Еще не обладая троном, она могла управлять:

Чуть ли не в шесть часов утра Нарышкин был разбужен звонком, призывавшим его в покои принцессы. Камергер застал Фике уже полностью одетой; казалось, в эту ночь она не спала. С видом необыкновенно серьезным девочка указала вельможе на стол, где были разложены заранее бумага с перьями и чернила с песочницей.

- Господин камергер, - сказала Фике, чинно приседая, - я не знаю, как сложится моя судьба в России, но она ведь может сложиться и счастливо. - Допустив паузу, Фике выждала от Нарышкина покорного поклона. - Садитесь, - велела ему, - и опишите мне обычаи при русском дворе, русские заветы и пристрастия...

Нарышкин смолоду был дипломат. Не прекословя, он быстро начертал для нее все-все, о чем она просила. После чего удалился, поцеловал Фике руку - уже не просто из этикета, а даже с уважением.

После приезда к русскому двору и однажды заболев, юная претендентка на трон сразу нашла ключ к предшественнице - первой императрице Елизавете:

Она [Елизавета] обещала позвать лютеранского пастора.

- Зачем мне пастор? - сказала ей Фике. - Зовите священника русского. Я ведь уже считаю себя православной...

После таких слов Елизавета наказала Лестоку:

- Жано, передай лейб-медикам, что, ежели не спасут девку цербстскую, я их заставлю раскаленные сковородки лизать...

Двор всегда умел играть на таком важном важном инструменте, как недосказанность, порождающая версии, догадки, толкования...

Иван Иванович Бецкой за партией в фараон сознался перед игроками, что когда-то поддерживал упоительную связь с Ангальт-Цербстскою герцогиней:

- После этого она и родила девочку.

Кирилла Разумовский спросил:

- Ванька, а не ты ли отец ее?

- Об этом надо спрашивать герцогиню, - отвечал Бецкой, сдавая трефового туза и поднимая выше свои придворные ставки.

Что нужно для того, чтобы к тебе хорошо относились? И, заодно, для успеха в свете?

Екатерина, не теряя времени зря, завоевывала симпатии в свете. Пожилых статс-дам расспрашивала о здоровье, с почтением внимала рассказам генералов о битвах, наизусть знала, у кого в какой день именины, не забывая принести поздравления. Екатерина осваивала генеалогию русской знати, чтобы познать изнутри сложную структуру родственных отношений; навещала больных старушек, помнила клички их любимых мосек, мартышек и попугаев... Средства легкие, но они очень помогали Екатерине сживаться с русским обществом, в котором к ней уже стали привыкать, как к своему человеку. Она не фальшивила в своем поведении: от души веселилась на святках, каталась на санках с ледяных гор, играла с фрейлинами в жмурки, крестила чужих детишек - и все это делала с приятным лицом, радостно-шаловливая, неизменно отзывчивая к любым мелочам чужой жизни. В результате: Петр Федорович своими поступками терял во мнении общества - Екатерина же Алексеевна, напротив, много приобретала...

А что нужно, чтоб тебя заметили и запомнили?

Потемкин переживал: с императрицей Елизаветой, даже с Ломоносовым беседовал вполне свободно, а перед великой княгиней раскис, будто сыроежка под дождем.

- Двух слов не мог сказать ей... Бей меня!

Денис огрел приятеля кочергой вдоль спины:

- Ну, ежели ты дураком ей представился, то, будь уверен, всех умников позабудет, а тебя до смерти станет помнить. И не огорчайся напрасно, поехали в комедию смотреть "Генриха и Перниллу".

- Какой там Генрих? До Перниллы ли мне сейчас?..

Елизавета не забыла Потемкина и произвела его в капралы.

У Екатерины были очень своеобразные принципы рекрутинга:

Отношение ее к людям было чисто утилитарным: встречая нового человека, она пыталась выяснить, на что он годен и каковы его пристрастия. Всех изученных ею людей императрица держала в запасе, как хранят оружие в арсенале, чтобы в нужный момент извлечь - к действию. Кандидатов на важные посты Екатерина экзаменовала до трех раз. Если в первой аудиенции он казался глупым, назначала вторую: "Ведь он мог смутиться, а в смущении человек робок". Второе свидание тоже не было решающим - до третьего: "Может, я сама виновата, вовлекая его в беседы, ему не свойственные, и потому вдругорядь стану с ним поразвязнее..."

И еще:

Но даже и глупцов она выслушивала с приятной улыбочкой. Разговоров с женщинами недолюбливала, зато обожала вести диалоги с мужчинами, пусть даже грубые, излишне откровенные. Близким своим она раскрывала секреты своей власти:

- Терпимость - вот главное оружие властелина! Легче всего в гнев войти да головы отрубать! Но гнев должен быть непременно обдуман: одни лишь негодяи злятся безо всякого плана...

Она умела управлять людьми:

- Плохо, что ты подсунул мне Безбородко, не предупредив. А теперь он в тайны политики Кабинета проник. Послы же иноземные, сам ведаешь, так и рыщут, кому бы взятку сунуть. Выход один, - сказала Екатерина, не желавшая расставаться с Безбородко, - завалить его золотом по самое горло, чтобы он, жук, в подачках от иностранных дворов не нуждался.

- А где ты денег возьмешь столько?

- На других экономить стану, - отвечала Екатерина...

Немаловажное значение имела и расстановка фигур:

Шведский король Густав 111 большие деньги, получаемые от Версаля, тратил на вооружение страны, а малые деньги, полученные из кошелька русской императрицы, он прогулял в путешествии по Европе. Неаполь тоже входил в программу его странствий, и здесь он повстречал графа Андрея Разумовского... Король и посол воспылали друг к другу нежною дружбой. Густав III сделал официальный запрос в Петербург: он хотел бы видеть Разумовского послом в Стокгольме.

- Граф Андрей не любит России, - напомнил Екатерине Безбородко.

- Я это давно знаю. Россия для графа вроде кормушки: нажрался из нее - и можно рылом опрокинуть. Но в политике, - сказала Екатерина, - годятся и такие люди...

Безбородко, сияя бриллиантами, потоптался перед императрицей на толстенных ногах со спущенными чулками:

- Прикажете готовить верительные грамоты для Стокгольма?

- Не суетись. Сядь. Давай все карты в колоде перемешаем. Выписывай кредитивы о назначении Разумовского в... Данию.

- Вот те на! - удивился Безбородко.

- Именно так. Очевидно, главная роль Разумовского у подола королевы Каролины закончилась, а роль жалкого статиста при дворе Неаполя и нам не нужна. Сейчас Разумовский в дружбе с королем шведским. В Стокгольме он будет вреден... для нас, для России. Но Швеция давно зарится на Норвегию, принадлежащую короне королей датских. Посылая Разумовского сначала в Данию, мы пропитаем его там духом обратным, для нас выгодным. А вот когда он станет противником шведской политики, тогда мы его, словно редиску, пересадим на грядки стокгольмские... Что еще на сегодня, Александр Андреич?

Императрица была способна подчинить себе и шпионов, ворующих переписку, и исповедников:

Заметив, что ее сын безутешен в скорби, императрица выложила перед ним пачку писем:

- Прочти и успокойся. Раз и навсегда...

Это была любовная переписка Natalie с Разумовским.

- Не верю, не верю, не верю! - кричал Павел.

Екатерина брякнула в колоколец - явился Платон.

- Я не буду мешать вам, - сказала императрица. - Если не мне, так моему сыну доверьте тайну последней исповеди. И пусть он, глупец, осознает, что частная жизнь может опасно влиять на дела государственные...

Штрих к "моральному облику" владычицы:

Александр Сергеевич Строганов, по чину сенатора, получил пакет, в котором лежал указ о запрете азартных игр в карты. Возмущенный, он кинулся в Зимний дворец:

- Като! Не понимаю, за что честных людей игрой попрекать, ежели сама понтируешь ежевечерне в преступное макао?

- Саня, не кричи на меня. Все можно делать, но так, чтобы никто не знал. Кстати, не хочешь спонтировать?..

Она легко меняла маски:

Репнину она сказала:

- Все, что исходит лично от меня, неприемлемо для моего сына и невестки. Если я скажу им, что надо умываться, они лучше умрут от грязи, только бы поступить наоборот... Я хочу, чтобы Павел с женою под именем "графов Северных" навестили Европу, ибо, кроме Германии, ничего путного не видели и не хотят видеть. Ты и помоги мне, князь.

- Счастлив исполнить любую волю вашего величества.

- Но пусть наш разговор останется между нами, - предупредила Екатерина. - Повидайся с моими олухами в "Паульлусте", и, чтобы возникло меж вами полное доверие, ты сначала как следует меня изругай! А потом разрисуй под носом у них, какие волшебные чудеса в решете можно видеть, путешествуя...

Власть вообще не мыслима без двойного дна:

Хитрость и коварство политики Густава III были известны всему миру; казалось, король ничего не делает без тайного умысла. Известие о переломе руки в Паролямальме обошло газеты Европы, дав повод Фридриху II сильно задуматься:

"Густав сломал руку... Интересно знать, зачем ему это нужно?"

Иносказательность - особое искусство:

В два часа ночи сами по себе остановились бронзовые часы в Сан-Суси умер король... Курьеры оповестили об этом столицы Европы, а Кауницу деликатно сказали, что здоровье нового прусского короля Фридриха-Вильгельма II превосходное: он уже закупил две бочки марсалы, завел себе еще четырех любовниц.

- А как же здоровье короля Фридриха Великого?

Ответ нашли обтекаемый, избежав слова "смерть":

- Фридрих Великий уже не играет на своей флейте...

Эзопово мастерство было скрипичным ключом дворцовых партитур:

Она вручила королю звезду Андреевского ордена, деловым тоном велела подавать обед. Понятовский ожидал, что она пригласит его сопутствовать ей до Тавриды, но Екатерина не оставила его даже на ужин. Было восемь часов вечера, когда она безо всякой деликатности спросила:

- Не наскучило ли вам мое соседство?

На языке придворного арго это значило, не пора ли тебе убираться? На глазах короля выступили слезы. Ради трех часов свидания с нею он шесть недель ожидал ее в Лабуни и Каневс, истратив три миллиона злотых, и остался без гроша. Нс без яда Понятовский ответил, что соседей не выбирают:

- On ne choisit pas ses voisins...

Выходя из-за стола, Понятовский выхватил у пажа перчатки, Екатерина подала ему шляпу. Намекая на корону, король поблагодарил ее-с горечью:

- Когда-то вы подарили мне лучшую шляпу. Но, увы, она что-то плохо держится на моей голове...

Когда Понятовский сел в шлюпку, Екатерина сказала свите:

- Он рассчитывал - я останусь до завтра, чтобы обедать с ним в Каневе, а у меня язык распух от пустых разговоров.

Потемкин пребывал в удрученном состоянии.

- Король приехал с добрым, желая союза с Россией, а мы приняли его хуже татарина... - сказал он. - Вот так мы теряем своих друзей, а в это время в Варшаве маркиз Луккезини осыпает пьяных ляхов прусскими талерами! - Предчувствуя недоброе, он крепко выпил.

Понятовский на последние деньги распалил над Кансвом фейерверк в честь своей бывшей возлюбленной. Екатерина поглядела и сказала:

- Фейерверк красив! Но каши на нем не сваришь...

Она была во всем не права, а Потемкин во всем был прав.

Что делали раньше, задерживая выплаты жалованья? Почти то же самое, что и сегодня:

Однажды на Невском большая толпа матросов окружила карету императрицы, требуя выдачи жалованья.

- Когда отдашь, матка? - орали матросы. - Нам уже и мыльца купить не можно, в бане песком да глиною скоблимся.

Елизавета, искренно прослезясь, отвечала в окошко:

- Нечто вы, робятки мои ненаглядные, зловредно думаете, что не дала бы вам, ежели б имела? Да не я вас, а вы меня как можно скорей пожалейте, бедную: я ведь даже супы без гишпанских каперсов кушаю! Киски мои кой денечек печенки не ели - и воют...

Матросы пропустили царицу, ехавшую на богомолье.

- Вишь ты, закавыка какая! - говорили они. - Ежели у нее и на кошек не хватает, так где же тут на флот набраться?..

А тогда, когда жалованье будет все-таки выплачено, это тоже можно заставить работать на тебя:

Ивана же Перфильевича Елагина она разругала:

- Как тебе не стыдно! Твоя императрица обещала Дидро платить ежегодно по тыще франков в год, а ты забыл ей напомнить.

У кабинет-министра даже глаза на лоб полезли:

- Два года только о том и твержу, а вы...

- Высылай теперь, - сказала Екатерина со смехом. - Только не ошибись в расчете. Россия - страна не мелочная: переводи в Париж сразу пятьдесят тыщ франков - на полвека вперед!..

Хитрая бестия! Нарочно задерживала годичную пенсию, выжидая отрицательной реакции в Европе, а теперь, высылая Дидро сразу полувековую пенсию, добилась бурных похвал себе.

Иногда оппоненту лучше словами не отвечать, но ответить действием. А уж затем это действие ядовите прокомментировать:

А русский купец-удалец, молодой парень по прозванию Никита Михайлов, торговал в Крымском ханстве гвоздями московскими. Случилось ему гулять по берегу моря, когда татары возились с пушками, выгружая их с кораблей султанских. Вышел к морю и хан Девлет-Гирей, знавший Никиту с тех пор, как во дворце ханском он подновлял веранду в гаремном садике.

- Вот из этих пушек и напугаем вас, - сказал хан.

Меченные бурбонскими лилиями королей Франции, пушки валялись на влажной морской гальке. Михайлов стал мерить длину орудий своими пядями, как плотники измеряют длину досок. Девлет-Гирей подозрительно наблюдал за парнем:

- А зачем ты, пес, пушки мои измеряешь?

- Хочу знать, высокий хан, улягутся ли они на телеги наши, когда из Крыма мы их к себе на Москву потащим...

Девлет-Гирей схватился за саблю, но, смирив гнев, только выругался и пошел прочь...

Сегодня в обществе курят, но иногда забывают то, о чем помнили те, кто играл во власть ранее:

Табак она [Екатерина] брала всегда левой рукой, чтобы правая, даваемая для поцелуя, табаком не пахла. Ею учитывались даже мелочи!

Тут впору вспомнить замечательную фразу Харви Маккея: "В коммерции мелочи не играют решающей роли. В коммерции мелочи определяют все!.."

А вот ценная находка для работников современных мэрий:

Он покинул старый Зимний дворец, перебрался в новый - растреллиевский, хотя стены его были еще в паутине строительных лесов. Но никто не знал, как избавиться от многолетней свалки мусора на Дворцовой площади. Выручил сообразительный барон Корф:

- Завтра утром здесь можно будет гладить белье...

Через герольдов оповестили окраины, что никому не возбраняется брать с дворцовой стройки все, что там лежит, и наутро перед Зимним образовалась гладенькая площадь: бедные горожане не только хлам, но даже кучи извести растащили.

Вы когда-нибудь думали о том, каким должен ваш личный миф? Кстати, об этом хорошо писала в "Доме колдуньи" Ирина Черепанова... В обрамлении этого мифа и каждое появление на публике для человека власти должно быть важным шоу, и этоим будет усилена заслуженная приязнь:

- Распусти волосы, Като, - шепнул Алехан...

Екатерина вырвала заколки, копна черных волос рассыпалась по спине. Ей подали пучок дубовых листьев, она украсила ими треуголку. Верхом на Бриллианте императрица поскакала вдоль войсковых рядов, демонстрируя принятие главнокомандования над армией...

- Виват Катерина... матка! - горланили солдаты.

Каждый из них считал, что она превратилась в Екатерину II лишь благодаря его услугам, и даже мальчик-барабанщик, выстукивая палками боевую дробь, смотрел на императрицу как на собственное создание. Солдаты вскинули ружья и пошагали за ней!

Как ей такое удавалось?

- В чем же секрет успехов этой женщины?

- О! - закатил Герц глаза. - Она не устает твердить, что Россия страна великая, ее солдаты из неотесанных мужиков подобны античным героям, здесь все исполнены рыцарского благородства. страна их чрезвычайно богата, а русским, конечно, импонируют эти похвалы с высот престола...

Размах политического шоу мог бать грандиозным:

- Итак, что же увидим дальше? - спросил Иосиф.

- Дальше? - воскликнул Потемкин. - Смотрите...

Разом ударили пушки, стена шатра оказалась кулисою, которая и распахнулась настежь. Внутрь ворвался ярчайший свет солнца, возникла синева моря, панорама бухт Севастополя, а внизу, под ними, двигались линейные корабли, фрегаты, суда бомбардирскис и прочие. Ветер напружил их паруса, в белом дыму залпов они разрушали макеты крепостей, разбрасывая сооружения точными попаданиями ядер, воспламеняя обломки брандскугелями.

- Что за чудо? - оторопел Сегюр.

Потемкин, звеня шпорами, распахнул кулисы пошире.

- Рекомендую: ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО - ФЛОТ ЧЕРНОМОРСКИЙ!

Среди дипломатов возникла немая сцена. Де Линь, конечно, запечатлел ее на своих скрижалях: "Граф Сегюр в недоумении, Фицгерберт философски равнодушен, граф Кобенцль пытается уловить взгляд своего императора, а все придворные застыли с открытыми ртами". Принц Нассау-Зигсн - с завистью произнес:

- Какая честь служить флоту Черноморскому!

Личный интерес всегда можно вполне эффективно и правдоподобно сочетать с интересами гражданскими:

Зимний дворец изнутри был еще бедновато пуст, а галерею старых картин Екатерина раздарила Академии художеств. Уверясь, что с афериста Гоцковского деньгами ничего не получить, она согласилась "погасить" его долг картинами.

- С поганой овцы хоть шерсти клок, - сказала Екатерина и картинами из Берлина обвесила свои апартаменты, где принимала по вечерам друзей (комнаты же называла в шутку "Эрмитажем"). - Лиха беда - начало, - хвасталась она теперь первым Рембрандтом, первым Хальсом и первым Иордансом...

Гетман намекнул, что сейчас умирает граф Брюль, ведавший при саксонских курфюрстах закупкою картин для Дрездена.

- Похлопочите заранее о покупке картин брюлевских, и будете иметь портреты Рубенса, пейзажи Брейгеля, наконец, и Тьеполо - чем плох? Ваше величество, покупайте - не прогадаете!

Не прошло и месяца, как Фридрих-Христиан умер.

- От чего же умер? - спросила Екатерина.

- От оспы.

- Вот видите! Я уже становлюсь пифией...

Сама же императрица составляла редчайшее исключение среди монархов Европы - ее лицо не обезобразила оспа. Она скупила всю галерею Брюля и, когда комнаты Эрмитажа уже не вмещали собрания картин, попросила архитектора Деламота сделать пристройку к Зимнему дворцу - для развески сокровищ... Она понимала, что собирание галереи есть политический акт важного значения. Пусть в Европе думают: русские финансы пребывают в отличном состоянии, если она швыряет деньги на покупку картин!

В "Фаворите" мы найдем кое-что интересное и в опыте дипломатов:

Представитель Версаля на одном дыхании сообщил Мустафе III:

- Увы, мы не имеем границ с Россией, чтобы сразу же наказать ее оружием. Но такие границы имеете вы... Русский посол Обресков достоин того, чтобы закончить жизнь в Бастилии (у нас) или в башне Эди-Куля (у вас). Вержен закрыл глаза и выкрикнул: Мне страшно сказать, что задумали в Петербурге: обручившись, Екатерина с Понятовским объединят Польшу с русскими пространствами, в которых человек теряется, как комар в лесу...

Если бы маркиз на этом остановился, все было бы хорошо. Но беднягу понесло дальше - прямо в пропасть невежества:

- Это значит, что империя османлисов... погибнет!

Вот тогда Мустафе III стало смешно:

- К чему ты трагически заломил руки, которым не хватает лишь ножа Мельпомены, чтобы зарезаться перед любопытной публикой? Я лишаю тебя своего просвещенного внимания, и впредь можешь вести переговоры с моим реис-эфенди...

Теперь о мотивации подчиненных - в диалоге Екатерины II и Голенищева-Кутузова-Среднего:

- Поздравь меня: Россия новые земли обрела, мореходы наши Алеутские острова обживают - вот откуда меха эти. Теперь, чаю, скоро и Америку освоим.

- Нелегко добираться туда, матушка.

Екатерина была женщиной практичной:

- Легко... Офицер флотский, до Камчатки доехав, получит от меня чин следующий. И еще один чин, когда Америки достигнет. Коли обратно живой возвратится, я его опять в чине повышу. Скажи, какой офицер от такого карьера откажется? А ты сам знаешь: я не мелочна! Это у "Ирода" прусского полвека до седых волос тужатся и все в фендриках, как мальчишки, бегают.

Задуманный ход уже очень скоро дал отличные результаты:

При докладе императрице Голенищев-Кутузов-Средний рассказал о рвении, проявленном тиммерманом П. А. Курносовым, на это Екатерина отвечала, что добрые поступки надобно поощрять:

- В таких делах, кои интереса казенного касаются, полушками отдариваться нельзя. Мелочность в наградах - порок вредный.

Она отпустила из "кабинетных" сумм 100 рублей для тиммермана - с публикацией! Имя Прохора Курносова появилось в официальных прибавлениях "С.-Петербургских ведомостей", а Иван Логгинович велел парню собираться в Англию...

Расположение императрицы потерять иногда до смешного легко:

Екатерина любого свежего человека протаскивала через эту угловую комнату дворца, дабы, непринужденно беседуя, выявить глубину знаний, узнать о вкусах и пристрастиях... Женщине нравилось в Петрове все-внешность, склонность к языкам иностранным, живость в движениях. Она спустилась с поэтом в дворцовый садик, гуляла там, рассказывая:

- Библиотекарем у меня грек Константинов, зять Ломоносова, ленивейший человек в деле проворном... Я возьму вас к себе на его место, обещаю в году тыщу двести рублей.

Мечта о собственной карете загрохотала колесами, уже совсем близкая, раззолоченная и зеркальная. Екатерина, наклонясь, взяла с куста гусеницу, и она колечком свернулась на ее ладони.

- Неужели умерла? - огорчилась императрица.

- Что вы! Можно сразу оживить.

- Каким же образом!

- А вот так, ваше императорское величество...

С этими словами Васька плюнул в ладонь императрицы. Червяк и правда ожил, шевелясь. Но зато сразу умерли женские чувства Екатерины к невоспитанному красавцу.

Проблема плагиата имеет давние корни. Но сиятельная решала подобные проблемы одной лишь ремаркой. Вот о законах и о плагиате в законотворчестве:

Безжалостно обкрадывая мыслителей века, Екатерина тщательно отбирала лишь нужное для нее самой...

Философы не станут возражать против плагиата. Пропагандируя в Наказе их же идеи, Екатерина наступала на больные мозоли деспотов и тиранов, далеких от понимания просвещенного абсолютизма. Но был еще один человек в Европе, которого трудно обмануть, - это прусский король Фридрих II, знавший философию века немного лучше Екатерины. Пересылая в Сан-Суси немецкий перевод своего Наказа, Екатерина сразу зажала королю рот суровой самокритикой: "Ваше величество не найдет тут ничего нового, для себя неизвестного; вы увидите сами, что я поступила, как ворона в басне, сделавшая себе платье из павлиньих перьев...

Дипломатия дворов иногда сложна и чрезвычайно напряженна. Чего стоит, например, вот такой диалог:

Маккартней был принят в библиотеке. Он сказал, что счастлив видеть русскую императрицу, о которой так много говорят и пишут во всех странах мира... Екатерина сразу прервала его:

- Вы разве уверены, что говорите с русской императрицей? А может, я только двойник той женщины, которую называют Екатериной? Не исключено в таких делах, что настоящая владычица России сидит за стенкою и через дырочку наблюдает, как я, ее точная копия, справляюсь с ролью императрицы...

- Вы шутите! Такое невозможно.

- А почему? Ведь Петр Первый, выезжая с посольством за границу, подавал пиво своим дворянам, играя роль лакея... На всякий случай я вам представлюсь: доктор и магистр искусств Виттенбергского университета, почетный член Берлинской академии наук по кафедре философии... Теперь садитесь, милорд.

После этого милорду сидеть не хотелось. Екатерина уже имела сценарий беседы, но прежде решила запутать посла, чтобы он не догадался об истинной цели ее намерений.

- Итак, с чего мы начнем? Более всего в дипломатии я не выношу преамбул, в которых нет ничего путного. Перейдем сразу к делу... Сент-джемский кабинет импонирует мне соперничеством с кабинетом версальским. Герцог же Шуазель - не политик, а всего лишь пьяный кучер, думающий, что везет всю политику Европы, а если бы оглянулся с козел назад, то увидел бы кучу гнилой картошки... А вот кстати, - легко переключилась она на Англию, - я не совсем понимаю и стремлений вашего кабинета, который, желая союза с Россией, почему-то не желает порывать связи и с турецким султаном.

Маккартней поклонился, сказав:

- Англия - страна меркантильная, и в ней вопросы политики всегда взаимосвязывались с коммерческой выгодой.

Екатерина в ответ мило промурлыкала, как кошка:

- Если у вас в Сити принято торговаться, так буду торговаться и я... Послушайте, милорд! Я была честна с вами, отрешившись от вежливых, но пустых преамбул. Что важнее для Англии - потерять на базаре мешок с пиастрами или обрести союз с Россией?

- Сити неисправимо, - вздохнул Маккартней.

- Немного же вы слов нашли в защиту своей политики! Но я веду дела не с банкирами, а с вашим кабинетом, и, когда мне хочется узнать - нет ли пожара в Казани, я не посылаю гонцов в Архангельск, чтобы справились там о ценах на говядину. Давайте же изменим тон - будем говорить честно...

Маккартней предложил: очевидно, турецкую статью в договоре можно подменить шведской (Англия не могла расстаться с Турцией, но отказывалась от Швеции, где тоже царило влияние Версаля). Посол не понял, что это и была цель русского кабинета: обезопасить фланги страны на Балтике в случае войны с турками. Но, хорошо владея мимикой, Екатерина не выразила обуревавшей ее радости. Скучнейшим голосом она сказала:

- Так и быть... я вам уступаю. Переложим ответственность союза с видов турецких на противодействие видам французским в Стокгольме. Наша беседа имела пока черновой характер. Сейчас у меня личная просьба к вам, посол: в Европе новая вспышка оспы, а я слышала, что в Англии инокулятор Фома Димсдаль делает удачно прививки. Я сама желаю дать пример своим подданным...

"Неужели ради этого вся беседа?" - думал посол. Он все время находился в обороне, отражая скользящие удары то слева, то справа, и теперь решил хоть как-то огрызнуться. Раскланиваясь, Маккартней принял надменный вид и спросил, известно ли императрице в полной мере положение трагических событий в Польше:

- Я не снимаю руки с ее пульса, - был ответ.

- Но польское духовенство... панство...

И за головой Горгоны сразу зашевелились шипящие змеи:

- Перестаньте говорить об этом. В оперу никто не ходит, чтобы слушать хоровое пение. Все идут, чтобы слушать солистов!..

Геббельс писал - "чтобы в ложь поверили, она должна быть чудовищной". То же самое можно сказать и о государственной наглости - чтобы она не вызывала возмущения, ей следует быть чудовищной! Вот пример:

- Прекрасно! - обрадовался король. - Пусть наши берлинские газеты кричат, что русская чума уже переползла в города польские и необходимо оцепить мою Пруссию кордонами...

На самом же деле он выстроил вдоль границ с Польшею не санитарные кордоны, а целую армию, готовую по первому свистку из Потсдама обрушить пограничные столбы. Но мнение Европы королю обмануть удалось! Даже берлинцы, начитавшись газет, бегали по врачам с каждым прыщиком, запасались "уксусом четырех разбойников". Прусские академики между тем времени зря не теряли: в древних архивах они отыскивали любые ничтожные предлоги мнимых прав на польские земли. А по ночам солдаты Фридриха врывались во владения Речи Посполитой, хватали с постелей сонных вдовушек и девиц, тащили их за волосы в Пруссию... Финк фон Финкенштейн спросил короля:

- А вы придумали занятие для этих польских девок?

- Финк, - отвечал король, - самое удобное для них занятие - быть верными женами моих потсдамских гренадеров.

Когда полячки стали его подданными, он возмутился:

- Безобразие! А где же их приданое?..

Берлинские юристы предъявили Польше претензии: пусть каждая полячка, нашедшая семейное счастье в Пруссии, получит от Польши кровать, четыре большие подушки, два одеяла, корову, двух породистых свиней и хотя бы три дуката - на пиво своему бравому мужу.

А вот как Екатерина учила Потемкина:

Потемкин завел речь о Разумовском:

- Говорят в городе разное: то ли в Дюнамюнде отвезен, то ли уже в Петропавловской крепости сидит.

- А никуда я его сажать не стану! - возразила Екатерина. - Сделаю лишь материнское внушение через канцелярию Шешковского и приищу ему место в европейской политике.

- Да он же Бурбонам продался.

Екатерина преподала урок политической игры:

- Дурные качества столь же полезны, как и положительные. Граф Андрей доказал, что способен быть не только любовником, но и дипломатом бесстрашным, что мне и потребно от него...

В доказательство этой неординарности Разумовского приведем еще один эпизод - долгий, но поучительный:

На втором этаже, в окружении множества икон, его поджидал обер-кнутобоец "екатеринизированной" империи. Степан Иванович встретил плута стоя, даже поклонец учинил.

- Ах, молодость! - произнес сочувственно. - Сколько грехов ей отпущено... о том и по себе ведаю. Садитесь, ваше сиятельство. - При этих словах Шешковский, как и следовало ожидать, указал на страшное криминальное кресло.

"Ага!" Разумовский первый страх уже поборол:

- Мне ли сидеть в присутствии столь важной особы?

- Напротив, - уговаривал его Шешковский, - осмелюсь ли я сидеть за столом, ежели передо мною ваше высокорожденное сиятельство! Ведь я из ничтожества произошел. Щи лаптем хлебал, мух ноздрями ловил, на кулаке спал, лопухом подтирался, а посуду мою собаки облизывали. Уважьте старика: сядьте!

С разговорами он вышел из-за стола, слегка подталкивая Разумовского к креслу. Но граф был неумолим:

- К чему эти политесы? Лучше садитесь вы...

Граф Андрей уже заметил рычаг возле стола, а Шешковский задал ему первый вопрос: с каких пор он блудно вступил в мерзкое прелюбодеяние с высоконареченной цесаревной.

- Об этом ведено мне вызнать самою государыней.

Разумовский занял такое положение, что Степан Иванович невольно обернулся лицом к нему, а спиною - к креслу.

- Сразу и вступил. Еще на корабле...

Он резко пихнул инквизитора в кресло, сразу же дернув рычаг. Потаенная механика сработала: руки Шешковского защелкнуло в капканах, укрытых в подлокотниках кресла. Пол разверзся под ним, раздалось скрипение тросов, и, в ужасе открыв рот, Шешковский величаво погрузился в нижний этаж своей сатанинской кухни. Над уровнем пола осталась торчать его голова, словно отрубленная.

- Сынок, родненький, - взмолился он, - пожалей старика. Жена дома, стомахом страдающа, дочка в невестах. Не губи!

- Придется потерпеть, - отвечал Разумовский.

Внизу звенел колокольчик, побуждая палачей к действию. Работающие сдельно, они проворно тащили со своего начальника исподнее. Потом с большим знанием дела обозрели внушительный объект для кнутоназидания.

- Ну и ну!.. - удивились Могучий с Глазовым (дядя с племянником). Уж не казначей ли какой попался севодни? Плесника, Шурка, по чарочке, чтобы разговеться ради бесстрашия... Эть! - сказал Могучий, высекая первую искру.

- А-а-а-а, - заголосила голова Шешковского.

- Что я слышу? - удивился граф Андрей, смеясь. - Извините, но подобные неприличные звуки вам не к лицу.

- Пожалей... в отцы ведь тебе гожусь!

- У меня таких отцов не бывало, - отвечал граф.

Могучий с Глазовым продолжали обстегивать свое прямое начальство с двух сторон сразу, при этом дядя поучал племянника своего, как лучше до костей пробрать:

- Клади с наскоку! С оттяжкою жарь... Гляди - эть!

- О-о-о, - пробрало Шешковского. - Ваше сясество... голубчик мой... вот я матушке-то нажалуюсь!

- Какой матушке? Моей или... своей?

Ведя этот бесподобный диалог, молодой пройдоха обрыскал шкафы канцелярии, педантично собрал свои расписки, данные де Ласси и Дюрану, сунул в карман и список долгов покойной Natalie. Ему попался отдельный "брульон", писанный рукой Екатерины, которая начертала по пунктам, какие вопросы задавать Разумовскому. Подумав, он оставил эту шпаргалку на столе:

- Вот ею и подотрешься - это не лопух, чай.

- У-У-У" - завывал Шешковский, страдая.

- В этом мире все переменчиво, - рассуждал Разумовский с улыбочкой, почти сладострастной. - Недаром же на могилах крымских татар высечены в камне философические афоризмы: "Сегодня я, а завтра ты..." Ну, всего доброго!

Андрей повернулся к дверям, чтобы уйти.

- Не покидай меня, - заревел Шешковский. - Коли уйдешь, меня ведь вусмерть засекут... Нажми пупочку!

- Какую еще пупочку нажимать мне?

- Да снизу стола. Чтобы от сскуций избавиться...

Разумовский нажал "пупочку", и тогда Степан Иванович, опомнясь, сказал ему со слезами на глазах:

- Далеко пойдешь, граф! Это я тебе предрекаю. Но Христом Богом молю тебя: будь так ласков ко мне, старику, не сказывать никому, что меня в своем же доме высекли...

Разумовский отъехал к сестре, а Шешковский потащился к матушке Екатерине, доложив, что "внушение" произведено.

- Ну как? В чем сознался граф Андрей?

- Ни звука не издал... окаянный!

Она предложила ему сесть, но главный кнутобоец империи сказал, что лучше постоит... Екатерина сказала:

- Это хорошо, что граф Андрей ни в чем не сознался. Этим он еще раз доказал, что интриган испытанный, твердый...

Теперь Разумовский нравился ей еще больше! Ибо надо уметь так ловко, словно червь в яблоко, вкрасться в доверие юной женщины, обнадежить умных послов Испании и Франции. Какая изощренная хитрость, какой злокозненный ум... Этого бесподобного наглеца Екатерина встретила во дворце: Андрей веселился на придворном машкераде.

- Как вы смели здесь появиться? - спросила она.

- По праву камер-юнкера двора вашего величества!..

Окончание...

Ближайшие открытые программы