Если бы устную речь можно было всегда без потерь переносить на бумагу и даже на магнитную ленту, не было бы профессий и даже самих понятий: оратор, проповедник, агитатор, сказитель, учитель, - то есть мастеров устной речи. Представьте себе ашуга с книгой в руке. И он уже не ашуг. В наш век феноменальной эволюции радио и телевидения потребность в устном слове возросла в неисчислимых размерах. Эфиру необходимы интересные собеседники, увлекательные рассказчики, радио и телевидению не хватает настоящего красноречия - людей, способных находить живой контакт с невидимой радио- и телеаудиторией. По счастью, их становится больше. Меня радуют выступления наших прославленных комментаторов, появление новых молодых дикторов, замечательных артистов, писателей. Я уже не говорю о классиках телеэкрана - Корнее Ивановиче Чуковском, Сергее Сергеевиче Смирнове, Сергее Владимировиче Образцове, Александре Петровиче Межирове. Это признанные мастера, умеющие размышлять перед камерой и говорить содержательно, живо, доступно и очень естественно. Кто-то сказал, что хорошо писать - это, прежде всего, хорошо думать. А уж к говорящим это относится еще в большей мере. Для них это значит не только хорошо думать, но и не терять мысли, не волноваться, не испытывать скованности от отсутствия перед глазами аудитории.
Если хотите, мне в высшей степени повезло. Родись я несколько раньше, и я со своим рассказыванием так и не узнал бы великого удовольствия выступать по телевидению и по радио. А сейчас устные рассказы, которые зарождались в узком кругу людей, пригодились для выступления перед радио- и телеаудиторией. И знаете почему? Потому, что перед каждым телевизором сидит тоже небольшая аудитория, так же как и у радиоточки. А в целом... Ну, вы знаете этот тираж...
Меня часто спрашивают, откуда пошло само название "устный рассказ". А мне просто надо было как-то обозначить жанр для афиши. И другого названия я впопыхах не придумал.
Однажды Юрий Карлович Олеша сказал:
- В сочетании слов "устный рассказ" есть элемент тавтологии. Рассказ - это уже устный. А у вас перед фамилией стоит еще слово "писатель". А раз писатель, то, значит, он пишет. А рассказы получаются устные.
- Поскольку все привыкли, что писатели ПИШУТ рассказы - "рассказы Короленко", "рассказы Аверченко", - так вот это НЕ письменные!
Олеша расхохотался.
- Он огорчился! Он еще мальчик! К этому привыкнут так же, как к сочетаниям "красные чернила" или "белая роза", первая роза - розовая! А вообще говоря, тут что-то есть! - желание возвратить слову первоначальный смысл.
Итак, я не пишу рассказов. Сперва я много лет их исполняю, а потом записываю их. Это совсем другое.
В процесс возникновения рассказа я к бумаге не прикасаюсь. Законы устной и письменной речи слишком различны. Рассказ я слышу в звучании. Он не задумывается. Он рождается как импровизация и растет в процессе рассказывания - в редакциях, дома, в гостях, в вагоне поезда, везде - были бы слушатели. Рассказа еще нет. Можно сказать, он еще сам не знает, что он рассказ. И я пока об этом не знаю. Есть только ядро сюжета, ядро образа. Это ядро долго томится во мне. И вот я решаюсь - выхожу на эстраду, и рассказ рождается. Отливается сразу, без помарок, без подыскивания слов. Запоминаются форма, интонация рассказа. Ее я воспроизвожу как музыкальную мелодию, со всеми особенностями ритма, темпа, характера, образа. Я могу просвистеть свои рассказы. А слова приходят как в разговоре - сами собой, но под моим очень жестоким и придирчивым контролем. Выступая на эстраде, я должен успеть подумать о тех, кто знает изображаемого, и о тех, кто его не знает; о тех, кто, может быть, его родственник; о тех, кои, не спрашивая, могут записать это на портативный магнитофон, и тогда это будет уже навсегда; о тех, кто не любит того, о котором я рассказываю, кто сидит далеко и кто - близко, кто слышит хорошо и кто - плохо. И чтобы получилось Правильно и тактично в отношении всех. И учесть, кто и как может понять и истолковать рассказ. И надо успеть увидеть себя изнутри и одновременно - из зала, и все это в тот самый момент, когда произносится фраза! Вот теперь и решайте, что здесь от литературы, что - от театра, от музыки, от словесной импровизации. И что - от "модели", от тoгo человека, о котором идет речь.
При этом образ ведет меня, а не я его. Я им живу, от него мыслю, и мне легко, потому что, войдя в образ, в нем уже почти нельзя ошибиться. Главное - это стремление отобразить важнейшее, передать самую суть образа. Он возникает из множества разновременных наблюдений, но лепится не по частям, а с ходу. Я его как бы вижу перед собой, несколько сбоку, в воздухе. И в то же время чувствую, что я его повторяю. Конечно, он антифотографичен. Если вы считаете, что живописный портрет документален, то и мой тоже. Он собирается: десять разговоров я сливаю в один и отжимаю то, что особенно характерно. Конечно, у этого - нового - разговора дата есть не всегда. Иногда бывает - дата есть, но в него введены девять других. А бывает, что и вообще такого разговора не было. Но образ не становится менее верным.
Рассказы зарождаются при общении с интересными, острохарактерными людьми. Я еще и сам не знаю, что это мой будущий герой, а он уже запал в мою память и держит меня... и я уже одержим. А потом выясняется, что вышел рассказ. Годы идут, и ход времени превращает рассказы в воспоминания. Вот это все мне следует записать, создать "звучащую" книгу. Мне почему-то верится, что лет через десять рассказывание станет для многих привычным жанром. И писатели будут выпускать "говорящие книги", и не просто читать свою прозу по написанному, а будут ее говорить. К этому должно привести развитие телевидения. Недавно я перечитал книгу Гольденвейзера "Вблизи Толстого". Приведу несколько строк из нее.
"Мне кажется (это Лев Толстой говорит. - И. А.), что со временем вообще перестанут выдумывать художественные произведения. Будет совестно сочинять про какого-нибудь вымышленного Ивана Ивановича или Марью Петровну. Писатели, если они будут, будут не сочинять, а только рассказывать то значительное или интересное, что им случилось наблюдать в жизни".
Не знаю, суждено ли этому пророчеству сбыться вполне - художественное обобщение, рожденное воображением писателя, вряд ли захочет уступить дорогу "невымышленной" литературе. "Над вымыслом слезами обольюсь", - эти пушкинские слова, наверное, не менее справедливы.
Но что авторитет документальных жанров в искусстве растет и будет неуклонно расти - в этом Толстой прав, безусловно.
По своей документальной природе телевидение испытывает "кислородное голодание", если не получает достаточного количества материала, фиксирующего реальные жизненные события.
Вначале я сказал, что время превращает мои рассказы в воспоминания.
Но к воспоминаниям относятся произведения самые различные по характеру - от попыток почти протокольного воспроизведения фактов, почти дословной передачи разговоров (что редко у кого получается, особенно через много лет) до высокого искусства характеристики и передачи сути явления или события. И те и другие достоверны (или не достоверны) по-своему. Одни - стремлением мемуариста не вносить себя в мемуары, не пытаться оценивать событие, коему были свидетелями. Другие, наоборот, - скажем, такие, как "Былое и думы" Герцена, - почти противоположны им по задаче. Это - исповедь, воспоминания с отношением, с пристрастием и внушением своей любви и своей ненависти. Тут и речи не может быть о попытках объективного описания факта. Причем все, что касается тех, о ком говорит Герцен в своей книге, расположено не в хронологической последовательности, а строится как портрет, как характер, как явление эпохи. Конечно, в смысле точности достовернее, может быть, первые. Но по существу дела, конечно, достовернее Герцен. Он передает дух времени, идеи времени, характеры времени, а не сведения из послужных списков, ибо даже и гениально точное воспроизведение привычек человека ничего не дает, если мемуарист вспоминает, что бабушка любила зевать перед сном и засыпала после этого или что дядю Петра укусила собака, и без последствий. Такого рода достоверность воспоминаний не повышает их исторической "колоритности".
Абсолютно точных мемуаров в природе не существует. Это выясняется при сопоставлении их с одновременными письмами и дневниками других лиц, естественно, более точно фиксирующими события. И тут бесталанность воспоминателя отнюдь не гарантирует точности. И уж во всяком случае, человек неинтересный способен не. только не понять масштаба мыслей другого, но и безбожно их переврать. Наличие таланта повышает содержательность мемуаров при потерях в точности и мелочах. Но талант же и приближает мемуары к художественной литературе. И несомненно, что такие титаны мемуаристики (я беру только русских и не собираюсь называть тут всех) - такие, как Герцен, Горький, Шаляпин, художник К. Коровин, уже самим отбором фактов строят жизнь как художественное произведение. А такие мастера портрета, как, скажем, Бунин или Валентин Катаев, - те просто создают художественные произведения в жанре мемуаров, строя их на основании личных (и не личных) воспоминаний и впечатлений. У иного новелла ближе к действительному случаю, чем книга, написанная в жанре воспоминаний. И. С. Тургенев, например, кое-что перепутал в своих "Литературных и житейских воспоминаниях". Не мог он видеть Лермонтова на балу, где, как ему показалась, он его видел, ибо и бала такого не было, а был другой бал, так на нем Тургенева не было. Тургенев стал жертвой биографов Лермонтова и воспоминания скорректировал по книгам. Это тоже бывает, особенно в нашу пору.
Второе, что очень важно в мемуарах и составляет их важнейшую характеристическую черту: в них отражается не только то время, о котором идет речь, но и не меньше (а иногда больше) то, в которое они пишутся. В мемуарах события осмысливаются с позиций новой эпохи. И в этом случае небезразлично, когда они написаны, какое время и какие события отделяют их от впечатлений, положенных в основу воспоминаний.
Мои "воспоминания" рождаются всегда о людях живых, которые находятся рядом и в любую минуту могут "опротестовать" мои разглагольствования о них, если я стану рассказывать неправдоподобные вещи. Кроме того, о "воспоминаниях" моих судят люди, знающие того, о ком ведется рассказ: их много, и они тоже определяют стремление быть близким к образу. Так близость оригинала в значительной степени определяет меру трансформации материала. Но, конечно, характеристики сгущены, опускается все, что менее характерно. Образ возникает из бесконечного количества наблюдений.
Предпочитаю не описание, а действие в образе того человека, хотя описание тоже иногда входит - в микродозе, необходимой для знания места, времени и обстоятельств действия. Мои герои едва ли не все меня слушали. "В открытую" обиделся только один. Может быть, двое. Остальные смотрели и делали вид, что относятся к этому как к эпиграммам, шуткам, шаржам, хотя и понимали, что тут не карикатура и не сатира, а гипертрофированные черты характера. Вообще, это надо сравнить с искусством живописного портрета (а не шаржа, разумеется), но портрета с выявлением самого характера, индивидуально-характерного и вместе с тем чем-то очень типичного для подобного склада людей, достоверного. Потому что если это только частный случай, "частный характер", не заключающий характерных и даже отчасти типических черт, - такого рода портрет никому ровно не нужен, не интересен, даже если это лицо значительное. Ибо мера внимания аудитории и единственного читателя мемуаров - это земля и небо.
Тем не менее свои воспоминания о людях я не называю устными воспоминаниями, но рассказами, и притом устными, потому что они никогда не пишутся. До меня профессионально устным рассказыванием мало кто занимался, ибо с рассказыванием могут быть связаны не только воспоминания о конкретных людях, но и изображения бытовых сценок, типичных бытовых масок, и с воспоминаниями это уже не имеет ничего общего.
В 1935 году я вышел с устными рассказами на эстраду. Тогда все мои герои были живы, и как мемуары эти рассказы не воспринимались. В 40-х годах - радио, а с 50-х - телевидение дали им аудиторию, сделали их доступными, их записали на магнитную ленту и на пластинки в моем исполнении. Время превратило их в воспоминания.
Итак, все повелось от устных рассказов. И тексты, звучавшие в концертных залах и в радиопередачах, легли в основу полнометражного фильма.
Кинофильма? Нет, телефильма.
И.Андроников. А теперь об этом... М.: Советский писатель, 1985
