Итак, вторая половина войны подвергла моральный дух населения серьезным
испытаниям, гораздо более суровым, чем первая, и Геббельс сумел учесть изменения в
настроении людей и предпринять свои меры. В отношениях Геббельса с публикой можно выделить
четыре важных аспекта.
Первый заключался в его стремлении иметь всегда самую точную информацию о настроениях,
мыслях и чувствах населения. Он просматривал много специальных отчетов на эту тему,
комментировал и оценивал их с точки зрения практической пользы для своего дела. При
этом он сохранял объективность и ценил в информации ее достоверность, а не ее
соответствие собственным воззрениям, и не отказывался внести поправки в свои
представления о предмете. Вместе с тем он вполне сознавал, какую опасность может
нести в себе беспристрастная и неприкрытая истина. В мае 1943 года, просматривая
отчеты ведомства Гиммлера, он оценил их как "пораженческие" из-за их "чрезмерного
реализма", и Гиммлер принял его поправки; отчетам дали другую форму и ограничили
их распространение пределами Министерства пропаганды, перестав отправлять в другие
учреждения.
Пока Геббельс чувствовал внимание и поддержку публики, он считал, что все идет хорошо
или по крайней мере не слишком плохо. "Конечно, народ ворчит по разным поводам, -
писал он в дневнике 18 апреля 1943 года. - Случаются и вульгарные нападки личного
характера - как правило, в анонимных письмах; по их стилю можно заключить, что их пишут
евреи". Вряд ли, однако, нашелся бы тогда в Германии еврей, осмелившийся писать министру
пропаганды: его тут же отыскали бы и (в лучшем случае) выдворили из страны; так что
"еврейский стиль" в немецком языке означал что-то другое. Впрочем, большинство писем,
приходивших Геббельсу, были, по его словам, "трогательными и ободряющими". Он гордился
тем, что его журналистские труды вызывают " сильнейший интерес, поднимают настроение и
проясняют суть важнейших проблем внутренней политики". Если же Геббельс чувствовал,
что общественность недовольна, он без колебаний сваливал вину на других: на евреев,
или на своих соперников, или на другие организации.
Когда отчеты разведслужб стали сообщать, что рядовые немцы (в отличие от властей)
достаточно давно смирились с возможной потерей Туниса, это вызвало у Геббельса наивное
удивление: "Оказывается, наш народ не так уж и глуп, как обычно думают!" Но удивляться
было нечему: хотя населению не сообщали прямо о потере Туниса, нормы отпуска мяса были
уменьшены, а жестокие бомбежки немецких городов усилились; эти факты сами по себе
достаточно проясняли ситуацию, и настроение людей ухудшалось.
Геббельс с грустью отметил: "Нас стали критиковать за малейшие промахи, случающиеся
иногда в работе!" Он понимал: немцы чувствуют неуверенность, потому что не имеют
ясного представления о дальнейшем ходе войны. Общественность хотела получить правдивую
картину сложившейся ситуации. Разумеется, это было невозможно, потому что пресса была
связана по рукам и ногам целым рядом запретов и ограничений. К его удивлению, письма
читателей, приходившие к нему, были, в общем, более благожелательными, чем можно было
ожидать, читая отчеты разведки. Все единодушно хвалили его статьи, и он считал это
"решающим фактором в сложившейся ситуации".
Второй важный принцип отношений Геббельса с публикой состоял в его настойчивом желании
пользоваться доверием своих читателей и слушателей. Пожалуй, ему даже было достаточно
хотя бы поддерживать общее мнение о том, что такое доверие действительно существует;
с этой целью он считал необходимым давать публике время от времени, если и не самую
правдивую информацию о событиях, то хотя бы правдоподобные и логичные комментарии к
ним. Этому служили его статьи в еженедельнике "Дас райх", которые он помещал там
регулярно.
В конце июля 1943 года был совершенно неожиданно отстранен от власти Муссолини,
и в Риме установился режим маршала Бадольо, что вызвало немалый переполох в ставке
фюрера в Берлине. Геббельс не стал сразу же комментировать случившееся, предпочитая
подождать дальнейшего развития событий. Ради этого он задержал выпуск очередной
своей статьи в "Дас райх", и она появилась только в середине сентября, когда
германские войска установили свой контроль над Римом и Северной Италией. Статья
называлась "Пример из школьного учебника"; в ней министр определял поведение
итальянцев как "предательское" и говорил, что они показали пример того, как не
следует поступать с союзниками. К этому времени Муссолини был освобожден в результате
смелого рейда, совершенного под командованием полковника Отто Скорцени; это стало
мировой сенсацией и сильно подняло моральный дух населения Германии.
Воспользовавшись случаем, Геббельс убедил фюрера выступить по радио с обращением
к населению по поводу отношений с Италией; это тоже стало выдающимся пропагандистским
достижением, потому что за последние полгода Гитлер ни разу не выступал перед народом.
Как и предполагал Геббельс, публика с восторгом встретила речь фюрера; секретные отчеты
подтвердили, что она оказала большое влияние на настроение населения. "Авторитет фюрера
снова стал совершенно бесспорным!" - записал Геббельс.
Спустя два месяца, в ноябре 1943 года, немецкий фронт и на Востоке, и в Италии стал
разрушаться, и Геббельс снова захотел, чтобы Гитлер выступил перед массами. Удобным
случаем для этого стала двадцатая годовщина "Пивного путча" 1923 года. Гитлер обратился
с речью к членам "старой партийной гвардии", собравшимся в Мюнхене. Геббельс был в
приподнятом настроении и записал в дневнике, что речь фюрера произвела "глубокое
впечатление". Народ, кажется, приободрился просто от того факта, что Гитлер вообще
еще существует и выступает. Многие фразы, по словам Геббельса, "успокоили население
и смягчили страдания народа, а слова о том, что германский народ снова обретет уверенность
и Германия одержит победу, стали настоящим бальзамом для многих страждущих".
Действительно, обещание Гитлера " отомстить Англии и восстановить разрушенные германские
города" быстро подняло энтузиазм немцев. "Мудрый отец нации" снова появился перед своими
детьми и указал им правильный путь. Вывод, сделанный Министерством пропаганды, был краток:
"Гитлер убедил народ, что в конце концов все будет хорошо".
Но возможность слышать и видеть фюрера становилась все более редкой, и Геббельс считал
тем более важным не допустить распространения "ложных идей" среди населения, призывая
народ "больше доверять властям". К тому времени многие уже расстались с настроением
самонадеянной и высокомерной уверенности в "мощи Германии", и стали слышаться слова о
том, что в сложившихся обстоятельствах "просто выжить - и то было бы неплохо?" Геббельс
возмущался тем, что люди "совершенно неправильно судят о жизни руководителей", которые
в военное время "день и ночь работают, не находя себе места от ответственности и
беспокойства". Так, неожиданно для себя, Геббельсу пришлось убеждать немцев, что
руководство страны заслуживает их доверия и полной поддержки, без которой "вожди"
не могли продолжать "творить историю".
Геббельс решил, что нужно провести новую массовую кампанию с целью убедить население
в необходимости поддержки правительства, и осенью 1943 года по стране прокатилась
организованная им "волна митингов", ставшая проявлением "третьего принципа" в
отношениях между Геббельсом и публикой, состоявшего в том, что людей нельзя
оставлять наедине с их размышлениями о трудностях жизни и отвратительной изнанке
войны; напротив, им нужно постоянно внушать ненависть к врагам, используя
"благоприятные возможности", создаваемые интенсивными воздушными налетами.
Массовые митинги заряжали людей фанатизмом и злобой по отношению к англо-американским
"воздушным террористам", но далеко не всех удавалось одурманить таким способом. В мае
1943 года Геббельс заметил в дневнике, что "в германском обществе произошла интересная
трансформация: те, кто и раньше верили в победу, теперь уповают на нее с особым
фанатизмом; тогда как "пораженцы" (в основном интеллектуалы) сбивают с толку себя
и других пессимистическими репликами. Нужно подбодрить оптимистов и одернуть
сомневающихся; нужно дать лояльным гражданам надежные аргументы для опровержения
доводов пораженцев". И такие "надежные аргументы" были найдены: их в арсенале нацистов
всегда было достаточно.
Шесть месяцев спустя Геббельс заявил: "Наша серия митингов имела грандиозный успех.
На них пришли многие тысячи людей, залы и площадки были переполнены". В то же время
стало появляться все больше сообщений о разоблачениях, арестах и наказаниях
"пораженцев", причем объявления о вынесении и исполнении смертных приговоров "за
пораженческую агитацию" делались намеренно широко. Геббельс с мрачным удовлетворением
записал в дневнике, что "после исполнения нескольких смертных приговоров любители
поворчать прикусили язык, и на всякого рода пораженцев это подействовало отрезвляюще".
Смертный приговор (среди многих других) был вынесен, например, госпоже Шольц, сестре
писателя Э.М.Ремарка, эмигрировавшего в США, и советнику Теодору Корселту из Ростока,
случай с которым особенно показателен. Советник был арестован за то, что, находясь в
трамвае и услышав о свержении Муссолини, сказал своему собеседнику, городскому чиновнику
и члену нацистской партии, что немцам нужно сделать то же самое и отправить фюрера в
отставку: "Победы нам не видать, - сказал Корселт, - мы все здесь сгорим заживо!"
Дело было после сильного воздушного налета, последствия которого служили наглядным
подтверждением его словам. Народный суд приговорил советника к смерти за то, что он,
"будучи официальным лицом, нарушил клятву верности фюреру". "Теперь, - удовлетворенно
заявил Геббельс после проведенной кампании митингов и устрашения, - достаточно будет
хотя бы одной победы на фронте, чтобы настроение в тылу изменилось коренным образом".
Четвертый принцип, на котором строились отношения Геббельса с публикой, состоял в том,
что аудитории следует преподносить легко усваиваемую смесь из пропаганды и
развлекательной информации. В этом отношении Геббельс оказался более дальновидным,
чем многие из его коллег. Он ясно понимал, что и радио, и кино, помимо исполнения
своей главной, пропагандистской функции, должны служить своего рода "предохранительным
клапаном" для общества, уставшего от трудов и военных невзгод. Поэтому тяжеловесные
радиобеседы "в духе Розенберга" перестали удовлетворять слушателей. Радио должно было
обслуживать массовую аудиторию, а не избранное меньшинство, и его программы нужно было
строить в расчете на средний уровень слушателей, а не на вкусы немногочисленных
интеллектуалов. Геббельс внушал своим подчиненным, ответственным за передачи германского
радио, что дикторы и продюсеры должны считать своей аудиторией "весь народ, а не его
отдельные группы". Он решил перестроить работу радио, приспособив его к желаниям
слушателей, не ослабляя при этом пропаганды военных усилий. И ему нравилось думать
о себе как о "знатоке человеческих душ", интуитивно угадывающем пристрастия публики:
"Публика хочет получать объективное освещение событий, лишенное сенсационной окраски
и не слишком тенденциозное, - замечал он в дневнике в декабре 1942 года и с
удовлетворением заключал, - в целом вкусы публики совпадают с моими намерениями;
могу сказать, что я очень тонко улавливаю переживания и чувства широких масс". Это
заявление звучит хвастливо, но оно имело под собой основания. По словам Геббельса,
диктор, появляясь перед микрофоном, должен решить две главные задачи: "информировать
массы, а также развлечь и успокоить их. Можно и нужно сочетать идеологическую обработку
с развлечением".
В 1942 году Геббельс сохранял свое старое пристрастие к символам, каким он грешил еще
в 1928 году. Он был убежден в том, что публику нужно воодушевить понятным и ярким
символическим образом, способным привлечь общее внимание и воплотить дух сурового
реализма, требуемого временем. Дела на фронтах шли плохо, а воздушные налеты союзников
все больше убеждали немцев в силе врага, которого высмеивала геббельсовская пропаганда;
поэтому потребовалось найти символ стойкого сопротивления и бесстрашного героизма,
преодолевающего несчастья и испытания. Такая символическая фигура должна была быть всем
знакомой и в то же время достаточно возвышенной; и ее нужно было прославить в массах
не путем скучных патриотических проповедей, а с помощью развлекательных постановок и
кинофильмов. Так и случилось, что когда дела правителей Третьего рейха пошли плохо,
они выбрали в качестве национального символа стойкости и постоянства историческую
фигуру короля Фридриха Великого.
Идея сразу показалась привлекательной; нужно было только по-новому раскрыть старую тему,
пересказав историю короля с точки зрения современности. Фильм о Фридрихе Великом был
задуман давно, еще в годы удач и побед; теперь же, в дни национальных бед и отчаяния,
он получил новое звучание:
"Этот фильм - хорошее средство для пропаганды нашей политики, - заметил Геббельс. -
Он поможет нам укрепить сопротивление немцев, необходимое для победы в войне".
Геббельс сделал все возможное и невозможное, чтобы ускорить выход фильма. Премьера
состоялась 4 марта 1943 года перед специально подобранной публикой: кавалерами ордена
"Рыцарский крест", ранеными солдатами и офицерами, рабочими военных заводов. С разрешения
фюрера Геббельс присвоил фильму почетный титул "Фильм нации", а актера Отто Гебюра,
исполнившего главную роль, наградил званием "Государственный актер". "Фильм имеет
сенсационный успех, - записал Геббельс после премьеры. - Он был принят так, как я и
предполагал. Несомненно, он поможет во многом просветить и воспитать германский народ,
с учетом нынешнего положения". Геббельс был рад тому, что фильм вышел как раз в нужный
момент, "когда военные невзгоды стали еще более суровыми". Странно, но он, кажется, и
в самом деле надеялся резко поднять моральный дух народа с помощью всего лишь одного
исторического фильма.
