Е.Брамштедте, Г.Френкель, Р.Манвелл

Йозеф Геббельс - Мефистофель усмехается из прошлого

(Фрагменты книги)

Публикуется по изданию: "Феникс", Ростов-на-Дону, 2000.
© Перевод и составление Юрченко Е.С., 1999

Итак, вторая половина войны подвергла моральный дух населения серьезным испытаниям, гораздо более суровым, чем первая, и Геббельс сумел учесть изменения в настроении людей и предпринять свои меры. В отношениях Геббельса с публикой можно выделить четыре важных аспекта.

Первый заключался в его стремлении иметь всегда самую точную информацию о настроениях, мыслях и чувствах населения. Он просматривал много специальных отчетов на эту тему, комментировал и оценивал их с точки зрения практической пользы для своего дела. При этом он сохранял объективность и ценил в информации ее достоверность, а не ее соответствие собственным воззрениям, и не отказывался внести поправки в свои представления о предмете. Вместе с тем он вполне сознавал, какую опасность может нести в себе беспристрастная и неприкрытая истина. В мае 1943 года, просматривая отчеты ведомства Гиммлера, он оценил их как "пораженческие" из-за их "чрезмерного реализма", и Гиммлер принял его поправки; отчетам дали другую форму и ограничили их распространение пределами Министерства пропаганды, перестав отправлять в другие учреждения.

Пока Геббельс чувствовал внимание и поддержку публики, он считал, что все идет хорошо или по крайней мере не слишком плохо. "Конечно, народ ворчит по разным поводам, - писал он в дневнике 18 апреля 1943 года. - Случаются и вульгарные нападки личного характера - как правило, в анонимных письмах; по их стилю можно заключить, что их пишут евреи". Вряд ли, однако, нашелся бы тогда в Германии еврей, осмелившийся писать министру пропаганды: его тут же отыскали бы и (в лучшем случае) выдворили из страны; так что "еврейский стиль" в немецком языке означал что-то другое. Впрочем, большинство писем, приходивших Геббельсу, были, по его словам, "трогательными и ободряющими". Он гордился тем, что его журналистские труды вызывают " сильнейший интерес, поднимают настроение и проясняют суть важнейших проблем внутренней политики". Если же Геббельс чувствовал, что общественность недовольна, он без колебаний сваливал вину на других: на евреев, или на своих соперников, или на другие организации.

Когда отчеты разведслужб стали сообщать, что рядовые немцы (в отличие от властей) достаточно давно смирились с возможной потерей Туниса, это вызвало у Геббельса наивное удивление: "Оказывается, наш народ не так уж и глуп, как обычно думают!" Но удивляться было нечему: хотя населению не сообщали прямо о потере Туниса, нормы отпуска мяса были уменьшены, а жестокие бомбежки немецких городов усилились; эти факты сами по себе достаточно проясняли ситуацию, и настроение людей ухудшалось.

Геббельс с грустью отметил: "Нас стали критиковать за малейшие промахи, случающиеся иногда в работе!" Он понимал: немцы чувствуют неуверенность, потому что не имеют ясного представления о дальнейшем ходе войны. Общественность хотела получить правдивую картину сложившейся ситуации. Разумеется, это было невозможно, потому что пресса была связана по рукам и ногам целым рядом запретов и ограничений. К его удивлению, письма читателей, приходившие к нему, были, в общем, более благожелательными, чем можно было ожидать, читая отчеты разведки. Все единодушно хвалили его статьи, и он считал это "решающим фактором в сложившейся ситуации".

Второй важный принцип отношений Геббельса с публикой состоял в его настойчивом желании пользоваться доверием своих читателей и слушателей. Пожалуй, ему даже было достаточно хотя бы поддерживать общее мнение о том, что такое доверие действительно существует; с этой целью он считал необходимым давать публике время от времени, если и не самую правдивую информацию о событиях, то хотя бы правдоподобные и логичные комментарии к ним. Этому служили его статьи в еженедельнике "Дас райх", которые он помещал там регулярно.

В конце июля 1943 года был совершенно неожиданно отстранен от власти Муссолини, и в Риме установился режим маршала Бадольо, что вызвало немалый переполох в ставке фюрера в Берлине. Геббельс не стал сразу же комментировать случившееся, предпочитая подождать дальнейшего развития событий. Ради этого он задержал выпуск очередной своей статьи в "Дас райх", и она появилась только в середине сентября, когда германские войска установили свой контроль над Римом и Северной Италией. Статья называлась "Пример из школьного учебника"; в ней министр определял поведение итальянцев как "предательское" и говорил, что они показали пример того, как не следует поступать с союзниками. К этому времени Муссолини был освобожден в результате смелого рейда, совершенного под командованием полковника Отто Скорцени; это стало мировой сенсацией и сильно подняло моральный дух населения Германии.

Воспользовавшись случаем, Геббельс убедил фюрера выступить по радио с обращением к населению по поводу отношений с Италией; это тоже стало выдающимся пропагандистским достижением, потому что за последние полгода Гитлер ни разу не выступал перед народом. Как и предполагал Геббельс, публика с восторгом встретила речь фюрера; секретные отчеты подтвердили, что она оказала большое влияние на настроение населения. "Авторитет фюрера снова стал совершенно бесспорным!" - записал Геббельс.

Спустя два месяца, в ноябре 1943 года, немецкий фронт и на Востоке, и в Италии стал разрушаться, и Геббельс снова захотел, чтобы Гитлер выступил перед массами. Удобным случаем для этого стала двадцатая годовщина "Пивного путча" 1923 года. Гитлер обратился с речью к членам "старой партийной гвардии", собравшимся в Мюнхене. Геббельс был в приподнятом настроении и записал в дневнике, что речь фюрера произвела "глубокое впечатление". Народ, кажется, приободрился просто от того факта, что Гитлер вообще еще существует и выступает. Многие фразы, по словам Геббельса, "успокоили население и смягчили страдания народа, а слова о том, что германский народ снова обретет уверенность и Германия одержит победу, стали настоящим бальзамом для многих страждущих".

Действительно, обещание Гитлера " отомстить Англии и восстановить разрушенные германские города" быстро подняло энтузиазм немцев. "Мудрый отец нации" снова появился перед своими детьми и указал им правильный путь. Вывод, сделанный Министерством пропаганды, был краток: "Гитлер убедил народ, что в конце концов все будет хорошо".

Но возможность слышать и видеть фюрера становилась все более редкой, и Геббельс считал тем более важным не допустить распространения "ложных идей" среди населения, призывая народ "больше доверять властям". К тому времени многие уже расстались с настроением самонадеянной и высокомерной уверенности в "мощи Германии", и стали слышаться слова о том, что в сложившихся обстоятельствах "просто выжить - и то было бы неплохо?" Геббельс возмущался тем, что люди "совершенно неправильно судят о жизни руководителей", которые в военное время "день и ночь работают, не находя себе места от ответственности и беспокойства". Так, неожиданно для себя, Геббельсу пришлось убеждать немцев, что руководство страны заслуживает их доверия и полной поддержки, без которой "вожди" не могли продолжать "творить историю".

Геббельс решил, что нужно провести новую массовую кампанию с целью убедить население в необходимости поддержки правительства, и осенью 1943 года по стране прокатилась организованная им "волна митингов", ставшая проявлением "третьего принципа" в отношениях между Геббельсом и публикой, состоявшего в том, что людей нельзя оставлять наедине с их размышлениями о трудностях жизни и отвратительной изнанке войны; напротив, им нужно постоянно внушать ненависть к врагам, используя "благоприятные возможности", создаваемые интенсивными воздушными налетами.

Массовые митинги заряжали людей фанатизмом и злобой по отношению к англо-американским "воздушным террористам", но далеко не всех удавалось одурманить таким способом. В мае 1943 года Геббельс заметил в дневнике, что "в германском обществе произошла интересная трансформация: те, кто и раньше верили в победу, теперь уповают на нее с особым фанатизмом; тогда как "пораженцы" (в основном интеллектуалы) сбивают с толку себя и других пессимистическими репликами. Нужно подбодрить оптимистов и одернуть сомневающихся; нужно дать лояльным гражданам надежные аргументы для опровержения доводов пораженцев". И такие "надежные аргументы" были найдены: их в арсенале нацистов всегда было достаточно.

Шесть месяцев спустя Геббельс заявил: "Наша серия митингов имела грандиозный успех. На них пришли многие тысячи людей, залы и площадки были переполнены". В то же время стало появляться все больше сообщений о разоблачениях, арестах и наказаниях "пораженцев", причем объявления о вынесении и исполнении смертных приговоров "за пораженческую агитацию" делались намеренно широко. Геббельс с мрачным удовлетворением записал в дневнике, что "после исполнения нескольких смертных приговоров любители поворчать прикусили язык, и на всякого рода пораженцев это подействовало отрезвляюще". Смертный приговор (среди многих других) был вынесен, например, госпоже Шольц, сестре писателя Э.М.Ремарка, эмигрировавшего в США, и советнику Теодору Корселту из Ростока, случай с которым особенно показателен. Советник был арестован за то, что, находясь в трамвае и услышав о свержении Муссолини, сказал своему собеседнику, городскому чиновнику и члену нацистской партии, что немцам нужно сделать то же самое и отправить фюрера в отставку: "Победы нам не видать, - сказал Корселт, - мы все здесь сгорим заживо!" Дело было после сильного воздушного налета, последствия которого служили наглядным подтверждением его словам. Народный суд приговорил советника к смерти за то, что он, "будучи официальным лицом, нарушил клятву верности фюреру". "Теперь, - удовлетворенно заявил Геббельс после проведенной кампании митингов и устрашения, - достаточно будет хотя бы одной победы на фронте, чтобы настроение в тылу изменилось коренным образом".

Четвертый принцип, на котором строились отношения Геббельса с публикой, состоял в том, что аудитории следует преподносить легко усваиваемую смесь из пропаганды и развлекательной информации. В этом отношении Геббельс оказался более дальновидным, чем многие из его коллег. Он ясно понимал, что и радио, и кино, помимо исполнения своей главной, пропагандистской функции, должны служить своего рода "предохранительным клапаном" для общества, уставшего от трудов и военных невзгод. Поэтому тяжеловесные радиобеседы "в духе Розенберга" перестали удовлетворять слушателей. Радио должно было обслуживать массовую аудиторию, а не избранное меньшинство, и его программы нужно было строить в расчете на средний уровень слушателей, а не на вкусы немногочисленных интеллектуалов. Геббельс внушал своим подчиненным, ответственным за передачи германского радио, что дикторы и продюсеры должны считать своей аудиторией "весь народ, а не его отдельные группы". Он решил перестроить работу радио, приспособив его к желаниям слушателей, не ослабляя при этом пропаганды военных усилий. И ему нравилось думать о себе как о "знатоке человеческих душ", интуитивно угадывающем пристрастия публики: "Публика хочет получать объективное освещение событий, лишенное сенсационной окраски и не слишком тенденциозное, - замечал он в дневнике в декабре 1942 года и с удовлетворением заключал, - в целом вкусы публики совпадают с моими намерениями; могу сказать, что я очень тонко улавливаю переживания и чувства широких масс". Это заявление звучит хвастливо, но оно имело под собой основания. По словам Геббельса, диктор, появляясь перед микрофоном, должен решить две главные задачи: "информировать массы, а также развлечь и успокоить их. Можно и нужно сочетать идеологическую обработку с развлечением".

В 1942 году Геббельс сохранял свое старое пристрастие к символам, каким он грешил еще в 1928 году. Он был убежден в том, что публику нужно воодушевить понятным и ярким символическим образом, способным привлечь общее внимание и воплотить дух сурового реализма, требуемого временем. Дела на фронтах шли плохо, а воздушные налеты союзников все больше убеждали немцев в силе врага, которого высмеивала геббельсовская пропаганда; поэтому потребовалось найти символ стойкого сопротивления и бесстрашного героизма, преодолевающего несчастья и испытания. Такая символическая фигура должна была быть всем знакомой и в то же время достаточно возвышенной; и ее нужно было прославить в массах не путем скучных патриотических проповедей, а с помощью развлекательных постановок и кинофильмов. Так и случилось, что когда дела правителей Третьего рейха пошли плохо, они выбрали в качестве национального символа стойкости и постоянства историческую фигуру короля Фридриха Великого.

Идея сразу показалась привлекательной; нужно было только по-новому раскрыть старую тему, пересказав историю короля с точки зрения современности. Фильм о Фридрихе Великом был задуман давно, еще в годы удач и побед; теперь же, в дни национальных бед и отчаяния, он получил новое звучание:

"Этот фильм - хорошее средство для пропаганды нашей политики, - заметил Геббельс. - Он поможет нам укрепить сопротивление немцев, необходимое для победы в войне".

Геббельс сделал все возможное и невозможное, чтобы ускорить выход фильма. Премьера состоялась 4 марта 1943 года перед специально подобранной публикой: кавалерами ордена "Рыцарский крест", ранеными солдатами и офицерами, рабочими военных заводов. С разрешения фюрера Геббельс присвоил фильму почетный титул "Фильм нации", а актера Отто Гебюра, исполнившего главную роль, наградил званием "Государственный актер". "Фильм имеет сенсационный успех, - записал Геббельс после премьеры. - Он был принят так, как я и предполагал. Несомненно, он поможет во многом просветить и воспитать германский народ, с учетом нынешнего положения". Геббельс был рад тому, что фильм вышел как раз в нужный момент, "когда военные невзгоды стали еще более суровыми". Странно, но он, кажется, и в самом деле надеялся резко поднять моральный дух народа с помощью всего лишь одного исторического фильма.

Найближчі відкриті тренінги Деревицького