"Над Берлином уже тяжело нависал серый
ноябрьский вечер, когда скорый поезд медленно
вошел под своды Потсдамского вокзала. Не прошло и двух часов со времени моего отъезда,
как я уже ступил (впервые в жизни) на его платформу, ставшую впоследствии отправным
пунктом многих наших политических начинаний". Так рассказывал Геббельс о своем прибытии
в столицу, куда он был назначен гауляйтером.
Для молодого агитатора, при всем его трудолюбии и настойчивости, Берлин оказался крепким
орешком. Нацистская партия не достигла в столице Германии особых успехов. Многие
избиратели голосовали за коммунистов; социал-демократы прочно контролировали городское
управление, а почти все ежедневные газеты относились к нацистам (которых в городе было
совсем немного) враждебно или в лучшем случае с безразличием, кроме разве что расистской
"Дойче цайтунг", но и та принадлежала местным правым, а не национал-социалистам.
В своей пропагандистской книге, названной им "Битва за Берлин", Геббельс с презрением
отозвался о той "секте", существовавшей в Берлине под видом национал-социалистской
партийной организации), которую он обнаружил по прибытии. По его словам, это было
сборище группировок, занятых междоусобной враждой, а не борьбой против общих врагов.
Здесь не существовало никакой партийной дисциплины, поборниками которой были Гитлер и
Геббельс; "это была скорее неорганизованная толпа, состоявшая из нескольких сотен людей,
которые, правда, верили в национал-социализм, но толковали его каждый на свой манер".
Геббельс, любивший в то время распространяться об "актах террора, совершаемых "красными",
позже допускал, что кровавые столкновения могли происходить скорее между членами его
собственной партийной организации, а не между ними и коммунистами.
Короче говоря, берлинская организация нацистов находилась в упадке и не играла серьезной
роли в политической жизни города. К тому же после 1925 года, с притоком иностранных
капиталов, начался период экономического возрождения, и некоторое улучшение жизни
населения не способствовало распространению экстремистских взглядов. Перед назначением
Геббельса партийная организация не смогла добиться притока новых членов, а ее скудные
финансы находились в расстроенном состоянии. Ее помещение представляло собой грязный
обшарпанный подвал в доме на Потсдамер-штрассе; эту берлогу, в которую вел темный вход
со двора, партийные остряки окрестили "опиумным притоном".
Геббельс стал первым, кто решительно взялся за переустройство партийной организации,
желая превратить ее в эффективное орудие борьбы за власть и (что было для него не менее
важно) за укрепление собственного влияния в партии. Через некоторое время ему удалось
избавиться от всякого рода инакомыслящих, которых он презрительно именовал
"анархическими элементами". Если верить его отчетам, организацию покинули около 20%
ее членов.
Но это была только одна проблема. Нужно было заняться финансами, потому что в партийной
кассе имелось больше долгов, чем доходов. Серьезных регулярных поступлений не было, и
никто не желал, взявшись за дело всерьез, изменить ход событий и улучшить положение.
Одной из первых мер нового гауляйтера стал призыв к оставшимся членам организации
пожертвовать деньги в партийную кассу. Геббельс предложил всем регулярно платить членские
взносы, чтобы набиралось не менее 1500 марок в месяц; эта сумма должна была поставить
деятельность организации на прочную финансовую основу и сделать ее более эффективной.
В те первые дни Геббельсу пришлось стать мастером на все руки. Скромное положение
вверенной ему организации не испугало его, а только придало сил и обострило природную
изворотливость и умение приспосабливаться, заставив не замыкаться в себе, а быть всегда
в курсе настроений своих подчиненных и предпринять ряд мер, чтобы привлечь внимание к
деятельности своей партии; для этого он придумал и применил набор хорошо рассчитанных пропагандистских трюков и актов устрашения. Через год после начала работы в Берлине
Геббельс сделал многозначительное заявление своим партийным функционерам, объяснив им,
что нацистское движение "пока еще очень молодо и ему не хватает умных деятелей и
талантливых руководителей, особенно в сравнении с другими партиями". Впрочем, сказал он,
это даже неплохо, в каком-то смысле; "самые умные деятели других партий вынуждены
работать в узкоспециальных областях; но поистине выдающийся ум должен иметь тот, кому
приходится заниматься всем сразу: быть и пропагандистом, и организатором, и оратором,
и писателем. Он должен уметь руководить людьми, добывать деньги, писать статьи и еще
успевать делать много разных дел".
Такой же нестандартный, творческий подход Геббельс проявил и в руководстве деятельностью
берлинских "штурмовых отрядов" ("СА", или "штурма бтайлунген"). Геббельс и его
немногочисленные функционеры работали на своих местах полный рабочий лень, а "штурмовики"
выполняли свои обязанности после работы. Каждый вечер, а то и всю ночь они были на ногах,
успевая повсюду, особенно в дни обострения политической обстановки. В их обязанности
входила охрана митингов, расклеивание плакатов, распространение листовок, вербовка новых
членов партии, оформление подписки на партийные газеты и безопасная доставка оратора на
митинг и обратно. В таких условиях от руководителя требовались особое внимание и гибкость,
если он хотел поддерживать работу организации на высоком уровне.
Геббельс смог довольно быстро сколотить партийную организацию, состоящую из надежных
работников, проникшихся жестокой и агрессивной нацистской идеологией. Как он потом
признавался, ему пришлось "вколачивать в головы своих "товарищей по партии" основные
идеи и лозунги, чтобы они могли повторить их в любой час дня и ночи". С подчиненными,
многие из которых были довольно примитивными людьми, он умел объясняться просто и
откровенно, но не терпел тех, кто осмеливался критиковать его самого или его действия,
изводя их презрительными насмешками. "Только путем жестокой борьбы нам удалось установить
твердую власть в организации, погрязшей в анархии, - вспоминал он позже. - Вопреки
сплетням о наших крайностях мы подняли наши идеи, как флаг, собрав под ним фанатически
преданных людей, готовых к бескомпромиссной борьбе". Ядро партийных активистов
сформировалось в ходе еженедельных собраний, проводившихся в маленьких непрезентабельных
залах. После завершения работ по внутренней консолидации был проведен крупный массовый
митинг с намерением привлечь широкую аудиторию. Геббельс изо всех сил пытался "расшевелить
Берлин", "пробудить этого непробиваемого монстра, закованного в камень и асфальт,
от его летаргического сна!"
У него хватило ума понять, что тут были нужны новые и особые меры, которые смогли
бы привлечь внимание к нацистскому движению в огромном городе, привыкшем к сенсациям,
быстро сменяющим одна другую; где ежедневно продаются миллионы экземпляров газет, а
парки развлечений принимают каждый вечер тысячные толпы посетителей, избалованных
зрелищами. "Берлин живет сенсациями, - заключил гауляйтер, - он не может существовать
без них, как рыба не может жить без воды; и любая политическая пропаганда, игнорирующая
эту истину, не найдет здесь ни слушателей, ни сторонников".
Было всего две главных возможности привлечь внимание берлинцев и приблизить достижение
целей партии. Первая представляла собой "войну лозунгов" и включала в себя изобретение
все новых пропагандистских трюков и "штучек", выпуск открыток и плакатов, оформленных
в простом и понятном стиле; вторая заключалась в устройстве ссор, провокационных стычек
и драк со злейшими врагами - "марксистами"; она имела целью "завоевать улицы города",
утвердив на них свою власть: "Мы говорим откровенно: наша цель - завоевать улицы, чтобы
руководить массами и привлечь народ на свою сторону!"
До прихода Геббельса берлинские "штурмовики", состоявшие в основном из пролетариев и
безработных, были обыкновенными любителями подраться и похулиганить, нередко затевая
потасовки и между собой. Геббельс сделал из них "политических бойцов", и это, как он
потом признавался, было одной из самых трудных задач первых дней его пребывания в Берлине.
Он дал этим примитивным драчунам и бандитам сознание цели, новую и острую ориентацию,
сформировав из них дисциплинированную полувоенную организацию, действительно способную
помочь завоевать улицы города, Геббельс заявил, что теперь, в век массовых движений,
"политика вершится на улицах": "Улица - вот показатель успеха современной политики!
Тот, кто завоюет улицы, подчинит себе народные массы, а следовательно - и государство!"
До появления Геббельса в Берлине столичная партийная организация развертывала свою
деятельность в чистеньких пригородах западного и южного Берлина, где проживали люди
среднего класса. Геббельс поставил задачу закрепиться в пролетарских кварталах на севере
и на востоке столицы.
Одним из изобретений Геббельса стал новый метод борьбы с коммунистами, заключавшийся
в копировании и передразнивании не только их лозунгов, но и методов работы. Собственно
говоря, даже "штурмовые отряды" напоминали в какой-то степени коммунистические "красные
бригады"; вообще же коммунистическая партия во многом была для нацистов моделью и в то
же время - самым ненавистным врагом. Новый гауляйтер быстро сообразил, что его партия
должна привлечь в свои ряды свежие силы из числа рабочих и что достичь этого можно,
устроив смелые марши прямо в "логове льва", т. е. в рабочих кварталах, считавшихся
оплотом коммунистов. В феврале 1927 года нацисты расклеили в этих местах ярко-красные
плакаты, оформленные "под коммунистов", с крикливыми призывами "готовиться к краху
буржуазного государства". Это были приглашения на массовый митинг в "Фарус-холл" -
общественный центр, расположенный в пролетарском районе на севере Берлина, в котором
коммунисты часто устраивали свои собрания. Сообщалось, что выступит доктор Геббельс с
речью на чисто марксистскую тему: "О крушении буржуазного государства". Плакаты в
решительном тоне призывали "выковать новую Германию - государство труда и дисциплины".
Текст был составлен в стиле прямого обращения к читателю, которого называли на "ты":
"Ты должен решить эту историческую задачу! Рабочие - это ум и сила общества! Судьба
германского народа - в твоих руках!"
Надо сказать, что большой эффект произвел не только сам митинг, но и процесс его
подготовки. Нацисты призвали всех членов своей организации промаршировать по улицам
"красного севера" под развернутыми знаменами со свастикой - и с припрятанным оружием.
Геббельс, бросая вызов врагам на их собственной территории, намеренно провоцировал их
на драку. Когда нацистская процессия прибыла в Фарус-холл, там как раз находились
члены коммунистического "Красного фронта", занимавшиеся своими делами. Возникла
перебранка, зазвучали ругательства и оскорбления с обеих сторон. Коммунисты стали
прерывать выкриками речи нацистских ораторов, открывших митинг, и когда нацистские
охранники начали удалять зачинщиков беспорядков из зала, завязалась грандиозная
драка; в ход пошли пивные кружки и стаканы, ножки стульев. Геббельс все рассчитал:
когда несколько штурмовиков из его охраны получили ранения в потасовке, он понял, что
его план удался. Пострадавших уложили на носилки и стали выносить из зала по одному;
их громкие стоны будоражили публику. Наконец-то берлинская организация нацистов могла
похвалиться своими мучениками и героями! В конце концов штурмовикам удалось выдворить
своих противников на улицу, и Геббельс, скорее возбужденный, чем испуганный драматической
схваткой, произнес пылкую речь среди пятен крови, поломанных стульев и осколков разбитых
пивных кружек. Он использовал весь набор ораторских приемов: показное сожаление,
негодование, презрение к противнику и насмешки над ним. Он вознес до небес своих
штурмовиков и их отвагу; в конце речи он впервые упомянул о "неизвестном герое СА",
идущем на любые жертвы ради грядущего восстановления Германии. Это была искусная
вариация на тему о "неизвестном солдате", образ которого был популярен в послевоенные годы.
В результате скандала, закончившегося с прибытием полиции, тысячи берлинцев, которые и
слыхом не слыхали о партии Гитлера и ее целях, теперь узнали о ее существовании. На
следующее утро об инциденте и о нацистах кричали крупные заголовки во всех берлинских
газетах, и хотя все отзывы были недружественными - дело было сделано? За несколько
последующих дней 2600 человек подали заявления о приеме в нацистскую партию, а еще 500
человек изъявили желание вступить в штурмовые отряды.
У Геббельса имелись свои методы обращения к массам. Язык, которым он пользовался, был
четким, недвусмысленным, агрессивным и полным эмоционального накала, привлекавшего
внимание публики. Он постоянно подчеркивал, что его партия вовсе не является копией
традиционных консервативных и расистских организаций, сменивших оформление; нет, это
современное явление, организация, использующая совершенно новый подход. Действительно,
ни одна из правых партий не применяла до этого такие глубоко рассчитанные методы для
завоевания доверия масс. В методах Геббельса было немало от техники шоумена или конферансье
из американского цирка, и в то же время он умел разозлить и спровоцировать своих
врагов-марксистов (объединяя под этим удобным ярлыком и правящую партию социал-демократов,
и коммунистов, находившихся в оппозиции к правительству), чтобы выставить их в глупом виде,
а потом воспользоваться их замешательством.
"Побольше шума - вот самый эффективный метод действий, рекомендуемый оппозиции!" -
провозглашал гауляйтер. Да, он умел "пошуметь" - чтобы привлечь и поразить широкую
публику, подбодрить своих последователей и припугнуть оппонентов.
Интересно, что его методы годились не только для пропаганды, но и для применения в
индустрии развлечений. Он умел ловко приспособить их к образу мыслей и восприятию "человека
с улицы". Постепенно он разобрался в характере берлинцев; ему нравилась их подвижность и
готовность к пониманию разных точек зрения. Он считал их скорее рассудочными, чем
чувствительными; склонными к серьезности, а не к юмору. Берлинец всегда занят и всегда
полон жизни, любит и поработать, и развлечься. Геббельсу нельзя было отказать в уме
и сообразительности, в умении кратко и точно характеризовать других, и он быстро освоился
со столичной жизнью, поражавшей и волновавшей его. Он умел зажечь толпу своим фанатизмом
и злостью, а после митинга с удовлетворением признавался себе, что именно здесь, в
Берлине, уместен "самый ярый фанатизм, особенно в политических делах".
Геббельсу были свойственны политическая предприимчивость и целеустремленность,
делавшие его непревзойденным мастером политической провокации. Он умел, например,
составить плакат, возвещающий о выходе партийной газеты "Дер ангрифф" ("Атака"),
придав ему необыкновенно загадочный, агрессивно-таинственный смысл; и он же придумал,
как сорвать премьеру знаменитого антивоенного фильма "На Западном фронте - без перемен"
(по роману Э.М.Ремарка); его люди выпустили в зрительном зале белых мышей и ужей,
и элегантная публика, собравшаяся на премьеру, была напугана и потрясена. Особенно же
удавались ему лозунги вроде тех, которые несли на транспарантах пятьдесят штурмовиков,
совершавших марш от Берлина (где нацистская партия была уже запрещена) до Нюрнберга, на
съезд партии, проходивший в августе 1927 года. Один из них гласил: "Марш Берлин- Нюрнберг:
мы запрещены, но не убиты!"
Этого человека, безусловно, следует признать пионером в деле применения средств
массовой информации в политических целях. Его изобретательность и мастерство особенно
проявились во время ответственных предвыборных кампаний в период с 1930 по 1933 год.
Самой напряженной и трудной оказалась подготовка к выборам в парламент Пруссии,
состоявшимся в апреле 1932 года. Геббельс тогда бросил вызов канцлеру Брюнингу,
предложив ему выступить в совместных политических дебатах перед публикой, но Брюнинг,
хорошо знакомый с трюками и уловками нацистов, отказался. Тогда Геббельс взял запись
речи Брюнинга, произнесенной им незадолго перед этим в Кенигсберге, и воспользовался
ею во время своего выступления на массовом митинге нацистов в Берлине. Геббельс несколько
раз включал запись, а потом комментировал и опровергал высказывания своего оппонента,
который, конечно, никак не мог себя защитить. "Публика пришла в неистовый восторг, -
записал Геббельс в дневнике, - это был грандиозный успех!" Несколько слушателей,
вдохновленных речью Геббельса, тут же пожертвовали 100 тысяч марок на проведение
предвыборной кампании нацистской партии. К несчастью, Геббельсу не удалось разузнать,
кто же были эти щедрые жертвователи.
Примерно в то же время Геббельс организовал предвыборное воздушное турне Гитлера под
претенциозным лозунгом "Гитлер над Германией". Такие полеты, совершаемые в качестве
политического мероприятия, были в то время совершенной новинкой, до которой не
додумались в других партиях. Гитлер перелетал из одной части Германии в другую,
например, из Кельна в Мюнхен, выступая повсюду на огромных предвыборных митингах,
проводившихся под открытым небом. Действуя таким образом, он иногда успевал появиться
за один день в четырех разных городах страны. В одну из недель он побывал в 26 городах,
что было, бесспорно, выдающимся достижением для тех дней, когда регулярное воздушное
сообщение только зарождалось.
Сам Геббельс тоже совершал непрерывные агитационные поездки на поезде и в автомобиле
и перелеты на самолете, появляясь в разных местах, как вездесущий Мефистофель, не
желающий признавать никаких возражений и препятствий. Его откровенное презрение к
массам приняло в те дни характер твердого убеждения. Все эти путешествия были направлены
к достижению одной главной цели, которую он всегда держал в уме, - добиться значительной
власти в партии, и он повсюду демонстрировал качества опытного оратора, оставаясь в душе
мрачным мизантропом. 1 июля 1932 года он записал в дневнике, под действием очередного
приступа уныния: "Опять начинается "сезон путешествий". Опять эти трудные перелеты,
поездки, хождения, во время которых нужно еще и работать. Важнейшие переговоры приходится
вести по пути с вокзала, на лестнице, у входа в кабинет. Некогда подумать как следует.
Маршрутами поездок и перелетов можно исчертить всю карту Германии. Прибываешь за полчаса
до митинга, даже меньше - и сразу выход на сцену и речь перед толпой народа. Большинство
людей не подозревают, что пришлось пережить и переделать оратору за целый день перед
выступлением; все они, конечно, считают, что его дело - говорить, болтать языком, а
больше он ничем себя не утруждает. Никто не простит ему минутной слабости или усталости.
Все ждут от него остроумия и отточенных фраз, тогда как его одолевает жара, мучают
поиски подходящего слова или фразы, а голос постепенно хрипнет; подводит акустика и
дурманит духота, созданная присутствием 10 тысяч человек, плотно набившихся в зал.
А на следующий день какой-нибудь ученый писака, просидевший все собрание где-то в
уголке, на уютном месте, и запомнивший всего пару фраз, глубокомысленно поднимает
палец и замечает, что в этот раз оратору изменила живость мысли, свойственная ему
обычно. Хотя, по правде сказать, он этой живости и не находил ни разу, а только
отмечал всегда ее отсутствие.
В мировоззрении и высказываниях Геббельса было немало противоречий. С одной стороны,
он хотел казаться сторонником всеобщего равенства, человеком с глубоким чувством общности
со своими соратниками. "Мы все здесь - друзья-приятели! - говорил он людям из элиты СА. -
Мы создаем здесь новый фронт национального единства, и придет, я надеюсь, тот день, когда
вся германская нация, обновившись, организуется в единое народное общество". "Мы искренне
считаем всех пролетариев нашими товарищами, равными между собой!" - обращался он к простой
публике.
С другой стороны, во всех его речах звучал грубый авторитаризм, приправленный
откровенным ницшеанством. "Первые национал-социалисты имели смелость жить, не боясь
риска!" - эта фраза - явное подражание Ницше. Подобные же идеи о господстве "сверхлюдей"
звучат в таком высказывании: "Для нас партия - это алмазный меч, которым мы безжалостно
сокрушим фронт наших врагов!" Его призывы - это странная смесь активности и динамизма -
с жестокой напористостью, идеализма - с цинизмом. "Люди СА должны продемонстрировать
миру звериную силу и гибкость национал-социализма, взятую им у народа!" Впрочем, Геббельс
отлично понимал двусмысленность подобных лозунгов и перемежал их время от времени
словами, претендующими на искренность и прямоту. Вспоминая годы, отданные "битве за
Берлин", он сказал: "Никто не сможет упрекнуть нас в том, что мы слишком превозносили
эту героическую борьбу в нашей пропаганде, придав людям из СА ореол бесстрашных политических
бойцов!"
И он верил, что конечные цели движения оправдывают любые средства, лишь бы они вели
к успеху. Худший грех - это когда тебя обманывают; мученичество приветствуется, если
оно дает хорошие козыри в пропаганде. "Не бойтесь насмешек и унижений, не страшитесь
жестоких побоев и тюремной камеры - это как раз то, что нам нужно! Самое страшное -
это безразличие; оно должно заставлять нас напрягать последние силы и искать новые
средства пропаганды, усиливая борьбу до предела, чтобы этот огромный город затаил
дыхание, а мы могли твердо сказать: "Все, теперь враги не будут больше смеяться".
Плакаты и листовки нацистов были проникнуты
духом борьбы, активного и безжалостного напора, выдвигая в повелительном тоне простые,
но жесткие требования, проникнутые угрозой. Прохожие невольно обращали внимание на их
динамичный язык, простой, но выразительный. Плакаты, приглашавшие на митинг, не были
перегружены текстом; что- бы понять их слова и рисунок, не требовалось напрягать
внимание и ум. Лозунги типа "Даешь Берлин!" или "Вперед, по трупам павших бойцов!"
приковывали к себе внимание обывателя. Рисунки давали простой образ германского
героя нового типа: рослого, с крепкими кулаками, выдвинутым подбородком и не слишком
высоким лбом; внушающего представление о силе, стойкости и агрессивности. От плакатов
исходило впечатление мужественности и угрозы врагам. Один из них гласил: "Еврей,
напрасно ты пытаешься спрятать под маской свой отвратительный облик! Мы тебя найдем и
выставим на посмешище истинным тевтонам Берлина!"
Геббельс мастерски использовал грубую брань,
выставляя своих оппонентов в униженном и нелепом виде. Так, в марте 1930 года он
выступил с оскорблениями в адрес генерала Гренера, министра рейхсвера, возмутившегося
тем, что молодые армейские офицеры выказывают растущую симпатию к нацистам. За это
генерала изобразили на плакате в виде чиновника в якобинском колпаке, предавшего
своего императора в 1918 году. Обвинения в адрес генерала-министра были хитро
перемешаны с похвалами армии и офицерам: "Смотрите, прусский военный дух похоронен!
Великий Боже! Его убил этот генерал в шляпе с пером, любитель красивой формы! Бедная
армия! Сколько еще все это продлится?"
Подстрекая берлинцев к недовольству республикой, Геббельс использовал язык, который
называл "новым и современным, не имеющим ничего общего с устаревшими выражениями так
называемых расистов". Он применял простые, но меткие метафоры и сравнения, сразу
доходившие до слушателей. Все его речи пронизывал повелительный тон, призывы
полагаться на силу и помнить об обязанностях. Они пестрят выражениями типа: "Продвинем
вперед наше движение!"; "Вперед, ломая сопротивление врагов!"; "Мы маршируем и будем
биться стойко и самоотверженно!" ; "Массовая пропаганда - наше главное оружие!",
создающими настроение постоянной активности, борьбы и марша к цели. Этот язык не
давал слушателю и читателю ни минуты покоя и передышки, подстрекая его сломать существующий
порядок и рисуя иллюзию общенационального братства и будущего всеобщего процветания -
стоит только убрать с дороги немногочисленных и отвратительных врагов.
